Страница 9 из 15
— Хороший конверт, — сказала она. — Плотный такой, толстенькой бумаги. Я ещё подумала: господа хорошие пишут.
Морозов очень спокойно поставил ногу на подоконник и наклонился поправить шнурок, потому что ему нужно было опустить лицо.
Плотная бумага верже. Записка без марки, доставленная посыльным.
Дважды за этот год такие конверты приходили ему самому — в апреле и в июле, — и оба раза внутри был ровный учёный почерк без всякого форса.
— Александр Петрович, — сказал Свешников за спиной. — Вы что-то знаете об этой бумаге.
Морозов выпрямился и повернулся к нему.
Вот и первая настоящая развилка, подумал он. Ротмистр не дурак; он видел, как я наклонился. Сказать — значит выложить департаменту всё: и апрельскую встречу у Никольского, и июльскую поездку в Удельную, и то, что человека, которого они пять лет ищут, я видел дважды и говорил с ним. Не сказать — значит соврать в лицо человеку, который честно предупредил, что записывает каждое моё слово.
— Знаю, — сказал он. — И расскажу. Но не здесь и не сегодня. Мне надобно сутки — не для того, чтобы сочинить, а для того, чтобы вспомнить по порядку. Вы получите всё, Лавр Никитич, до последней мелочи, и получите на бумаге, за моей подписью.
Свешников смотрел на него секунды три.
— Хорошо, — сказал он. — Сутки. — И, помолчав, прибавил без всякой служебности: — Александр Петрович, я вам одно скажу. Я четыре дня при вас хожу и вижу, что вы человек честный и что в вас что-то заперто. Не запирайтесь наглухо. Оно, знаете, всё равно вскроется, и лучше, чтоб вскрыли вы сами.