Страница 10 из 15
Глава 4 (39)
Обещанные сутки Морозов употребил не на то, чтобы вспоминать.
Он употребил их на то, чтобы решить, что именно рассказать, — и это оказалось работой потруднее любого допроса, потому что впервые за год ему предстояло докладывать не о деле, а о себе.
Он сел за стол в третьем часу ночи и разложил всё, что имел, на три части.
Первая часть — то, что можно и должно отдать. Встреча у Никольского собора в апреле и разговор на веранде в Удельной в июле. Два письма на плотной бумаге. Приметы: рост, возраст, голос, перстень поверх перчатки, привычка становиться против света. Список на сорок восемь предметов, который ему показывали. Товарищество «Север», пособия по особому списку, доктор Кранц. Всё это — сведения о деле, и все они, по совести, принадлежали департаменту больше, чем ему.
Вторая часть — то, чего отдавать нельзя ни при каких обстоятельствах. Что он видит свет. Что в доме под Удельной жили девять человек, из которых семеро видели тоже. Что Иван Иванович собирает не только вещи. Что существует Гавриил Свищов, который помнит девяносто четвёртый год.
Между этими двумя частями лежала третья, самая опасная: то, что нельзя рассказать, не объяснив первого.
Морозов просидел над этим до рассвета и в шестом часу утра составил формулу.
Он расскажет всё. И объяснит одним словом, которое в тринадцатом году объясняет всё и не объясняет ничего.
Секта.
Доклад он подал в письменном виде — двенадцать листов, за подписью, — и читали его вдвоём: Гельмерсен и Свешников, в кабинете с окнами на Фонтанку.
Читали сорок минут.
— Итак, — сказал наконец статский советник, сняв очки. — Вы дважды встречались с этим человеком лично. В апреле — по его вызову, один, без доклада начальству. В июле — по его же вызову, один, в частном заведении под Удельной.
— Так точно.
— И не донесли.
— Не донёс, — сказал Морозов. — Первый раз — потому что в апреле у меня не было ни дела, ни улик, а был анонимный конверт, и всякий доклад кончился бы тем, что меня послали бы к врачу. Второй раз — потому что к июлю я уже был на пути к дознанию по товариществу «Север», и доклад отнял бы у меня это дознание.
— А третья причина? — тихо спросил Гельмерсен.
— Третья та, — сказал Морозов, — что я хотел понять сам. Это самолюбие, Пётр Августович, и я его вам предъявляю как есть.
Статский советник побарабанил пальцами по двенадцати листам.
— Знаете, что меня в этом всём смущает более всего? — сказал он. — Не то, что вы не донесли. Меня смущает, что он вас звал. Дважды. Он одиннадцать лет не показывается никому, а вам показался. И, судя по вашему же описанию, показался затем, чтобы уговаривать. — Он поднял глаза. — Чем вы, Александр Петрович, могли ему быть надобны?
Вот он, вопрос, подумал Морозов. Первый по-настоящему опасный вопрос за весь этот год.
— Я думал об этом много, — сказал он. — И полагаю так. Он одиннадцать лет ведёт своё дело, и за эти годы вокруг его вещей умерло не меньше десяти человек — по большей части не от его руки. Он это знает и, кажется, тяготится. Ему нужен человек в полиции, который эти смерти закрывает, — не подкупленный, а такой, который сам, по своему разумению, доводит дела до конца и не идёт дальше нужного. И он, по-видимому, решил, что я на это годен.
— А вы годны?
— Оказалось, что нет, — сказал Морозов. — Оттого он с сентября и перестал справляться обо мне.
Гельмерсен сложил листы и завязал папку.
— Секта, — сказал он, помолчав. — Вы пишете: полагаю, речь идёт о людях, соединённых верою в особые свойства этих предметов.
— Иначе я объяснить не могу, — сказал Морозов ровно.
— Я мог бы, — неожиданно сказал Свешников.
Оба посмотрели на него.
Ротмистр сидел прямо, положив руки на колени, и лицо у него было упрямое.
— Дозвольте, ваше превосходительство. Я в корпусе седьмой год и по сектам работал в Пермской губернии два года. — Он повернулся к Морозову. — Всё, что вы описали, на секту не похоже. У секты, Александр Петрович, есть три признака: собрания, деньги снизу вверх и толкование. Люди сходятся, приносят, слушают учителя. А у вашего — всё наоборот: собраний нет, деньги идут сверху вниз — он платит одиннадцати старикам пособия, — и никакого учения он никому не проповедует. Он даже не объясняет своим людям, зачем собирает.
— Что же это тогда? — спросил Гельмерсен.
— Хозяйство, — сказал Свешников. — Ваше превосходительство, это устроено как хозяйство. Ищут по всей губернии, скупают, свозят в одно место, ведут учёт, платят пенсии тем, у кого взяли, содержат дом для тех, кто мешает. Так не веруют. Так собирают.
Морозов посмотрел на него и подумал, что недооценил ротмистра — а это в его ремесле ошибка, за которую платят.
— Хорошо, — сказал Гельмерсен, поднимаясь. — Александр Петрович, ваш доклад я приобщаю. О непредставлении вами сведений в апреле и июле составлю отдельную записку — не для наказания, а для порядка: ежели после кто-нибудь захочет вас на этом ловить, у меня будет бумага, что вы явились с повинной сами.
— Благодарю.
— Не благодарите. Такие бумаги, — сказал статский советник, — пишутся, знаете ли, в обе стороны.
Наблюдение за Гладковым дало результат на девятый день дела.
Приказчик ликвидированной фирмы жил тихо, обедал в ресторане, ходил по антикварным лавкам и трижды в неделю бывал в бане. И вот на девятый день, вечером, он поехал не в баню.
Он поехал на Николаевский вокзал.
Свешниковские филёры доложили к десяти вечера: господин прибыл на вокзал в восьмом часу, взял билет второго класса до Челябинска на поезд, отходящий одиннадцатого ноября, и вернулся в номера.
— Одиннадцатого, — сказал Свешников. — Через двое суток.
— Багаж?
— Заказал доставку на вокзал десятого. Два места.
Морозов встал и прошёлся по комнате.
— Лавр Никитич, — сказал он. — Теперь берём. Только берём не в номерах и не на улице. Берём на вокзале, при багаже.
— Отчего?
— Оттого, что человек, который увозит краденое из столицы за две тысячи вёрст, повезёт его при себе, — сказал Морозов. — В номерах он бумаги не держит, а в дорогу возьмёт: он же не сумасшедший — оставлять в Петербурге то, ради чего едет.
Взяли Гладкова десятого ноября, в четвёртом часу пополудни, на Николаевском вокзале, у багажной конторы, куда он лично привёз два места и стоял в очереди на приём.
Он не сопротивлялся. Он посмотрел на Свешникова, на двух филёров и на Морозова, вздохнул и сказал:
— Ну, значит, не судьба.