Страница 2 из 15
Ротмистр Свешников, Лавр Никитич, оказался человеком лет тридцати пяти, крепким, широким в кости, с коротко стриженной головой и с лицом, на котором не было ни высокомерия, ни угодливости, — а было только внимание. Он вошёл, поклонился, сел и всё время разговора смотрел на Морозова так, как смотрят на предмет, который предстоит описать по памяти.
— Вы, я слышал, из губернии, — сказал он, когда они вышли на лестницу.
— Из губернии.
— Отчего же вас в столицу-то взяли?
— Спросите в департаменте, — сказал Морозов. — У вас там всё написано.
Свешников усмехнулся — коротко, без обиды.
— Написано, — согласился он. — Только там ничего не сказано о том, отчего вы за одиннадцать месяцев ни разу не взяли невиновного. Это, Александр Петрович, в нашем ремесле статистика невозможная. У меня в корпусе за такое либо ордена дают, либо переводят от греха.
— А вы к какому мнению склоняетесь?
— Я ни к какому не склоняюсь, — сказал Свешников. — Я, знаете, человек простой: мне велено при вас состоять, я и состою. Только уж давайте условимся по-честному, чтоб после не было обид. Я вам не помощник и не приятель. Я к вам приставлен. Всё, что вы скажете и сделаете, я запишу и доложу.
— Благодарю за прямоту.
— Прямота дешевле выходит, — сказал ротмистр. — Я пробовал иначе — прикидываться, будто я вам друг. Дурно кончается: человек ко мне привыкает, а после, когда узнаёт, обижается насмерть. Уж лучше сразу.
Морозов посмотрел на него сбоку и подумал, что за одиннадцать месяцев это, пожалуй, второй человек в столице, который сказал ему в лицо то, что о нём думает, — первым был Бекетов.
— Тогда и я условлюсь, — сказал он. — Я буду вести дело, как веду всегда. Я не стану подбирать слова оттого, что вы записываете, и не стану ничего от вас прятать по делу. А если стану прятать по не-делу — вы это увидите и запишете, и это будет справедливо.
— Вот и славно, — сказал Свешников без всякой иронии.
Дом Нартова на Английском проспекте оказался немолодым, каменным, в два этажа, с чугунной решёткой и садиком.
Перед тем, впрочем, Морозов заехал на Офицерскую — доложиться, потому что чиновник, вернувшийся из департамента с жандармским ротмистром в придачу, обязан явиться к начальнику отделения прежде, чем куда бы то ни было.
Вельяминов выслушал, глядя не на него, а на бумагу с гербом.
— Прикомандирован, — сказал он. — Для содействия. — Он положил бумагу и снял очки. — Александр Петрович, я вам скажу коротко, а вы поймёте правильно. В отделении будут говорить, что вас взяли на заметку. Пусть говорят. Я вам верю и мешать не стану. Но заметьте себе три вещи. Первая: всё, что вы скажете при ротмистре, будет доложено в департамент — не из подлости, а по должности. Вторая: всё, что вы при нём не скажете, будет доложено тоже, с пометкой «умолчал». И третья, — он посмотрел прямо, — берегитесь привыкнуть. Такие люди сперва мешают, потом делаются удобны, а потом человек ловит себя на том, что советуется с ними по своим делам. Это самый опасный день.
Дом на Английском встретил их дворником, отпершим калитку, и той особенной тишиной, какая стоит в доме, где недавно был покойник и ещё не съехались наследники.
Внутри было богато той не показной, застоявшейся роскошью, какая бывает в домах, где давно живут и ничего не меняют: тяжёлые портьеры, ковры, гравюры в рамах, запах воска и старой бумаги.
Кабинет помещался во втором этаже, окнами в сад.
Тело увезли двое суток назад, но комнату, к чести департамента, не тронули: печати сняли при них.
Морозов остановился на пороге и стал читать.
Кабинет был устроен для работы и для собирания: письменный стол у окна, кресло, два шкафа с книгами, длинный стол вдоль стены с плоскими витринами под стеклом, и в витринах — вещи. Бронза, черепки, монеты, наконечники стрел, поясные бляхи, всё с ярлычками, писанными мелким почерком.
Покойный лежал, по описанию, у кресла — на ковре, лицом вверх; подушка с дивана валялась рядом.
Морозов обошёл комнату дважды.
Первое: следов борьбы нет. Кресло стоит ровно, лампа на столе цела, чернильница закрыта. Бумаги на столе сложены стопкой, углом к углу, — как складывает аккуратный человек, кончив работу.
Он посмотрел эту стопку. Сверху лежал лист, исписанный до половины, — черновик статьи о бронзовых пряжках приуральского типа, оборванный на середине фразы. Перо было вытерто и положено на подставку. Человек не бросил работу — он её отложил, потому что кто-то вошёл.
На краю стола стояли два стакана в подстаканниках: один пустой, второй с недопитым чаем, уже подёрнутым плёнкой. Морозов посмотрел на них и почувствовал знакомую холодноватую радость: в третий раз за год покойник в этом городе принимал гостя за чаем.
Второе: витрины целы, стёкла не разбиты, замочки заперты. Вещи на местах — за одним исключением. В третьей витрине, в среднем ряду, оставалось пустое поле с ярлычком, приколотым к сукну.
Морозов наклонился и прочёл ярлычок.
«№ 9. Пластина мѣдная съ изображеніемъ звѣря. Зап. Сибирь, 1902 г.»
Он выпрямился и почувствовал на себе взгляд Свешникова.
— Что-нибудь занятное? — спросил ротмистр.
— Пустое место, — сказал Морозов. — Одну вещь взяли. Прочие не тронули, хотя вон там, в первой витрине, лежат золотые монеты, каким цена по сту рублей штука.
— Стало быть, вор знал, за чем шёл, — сказал Свешников.
— Или знал, за чем не шёл, — сказал Морозов.
Он попросил ротмистра проверить окна — просто чтобы отойти на минуту, — и, оставшись у витрин один, сделал то, чего не делал при людях с мая.
Он присел, будто рассматривая замок, и заглянул под нависающий край крышки, в тень.
Тень была неглубокая. Но её хватило.
Сукно в третьей витрине, там, где стояла пластина, светилось. Не остаточным следом, не гаснущим отпечатком, какие он видел на пыжовской полке или в чулане у переплётчика.
Оно горело — ровно, густо, ясно, — и от него, по всему сукну, расходилось слабое зеленоватое сияние, будто вещь пролежала здесь так долго, что пропитала собою и сукно, и дерево, и, кажется, самый воздух этой комнаты.
Морозов выпрямился слишком быстро, и в глазах у него на секунду поплыло.
— Александр Петрович? — Свешников стоял у окна и смотрел на него.
— Ничего, — сказал Морозов. — Наклонился резко. Возраст.
Дальше он работал так, как работал всегда, и работал вдвойне тщательно — потому что за спиной стоял человек, обязанный записывать.