Страница 4 из 15
Глава 2 (22)
— Гирька, — сказал Штейн. — Ваша чугунная гирька в фунт весом, и никаких сюрпризов: удар один, сзади и сверху, по затылочной кости, нанесён правой рукой человека, стоявшего у него за спиной. Смерть наступила не мгновенно — он прожил ещё, я думаю, четверть часа, не приходя в сознание.
— Рост бившего?
— Выше покойного. Кульман был мал, вершка на два ниже вас. — Прозектор откинул простыню на место. — А теперь то, что вы, вероятно, и без меня заметили, но послушайте от старика ещё раз. На руках ни ссадины, под ногтями чисто, на одежде ни складки не задрано. Он сидел, милостивый государь. Сидел на своём табурете, спиной, и работал или разговаривал. Тот, кто его убил, стоял сзади, — и, стало быть, ему это было позволено. Никто не позволяет чужому стоять у себя за спиной, когда в руках штихель, а на верстаке золото.
— Знакомый, — сказал Морозов.
— Или человек в положении, при котором на него не оглядываются: слуга, посыльный, приказчик. — Штейн стянул фартук. — И ещё одно, скорее по вашей части. Гирька лежала рядом с телом, брошенная. Тот, кто задумал убийство, приносит своё и уносит своё. А тот, кто хватает со стола фунтовую гирьку, — тот пришёл не убивать.
— Он пришёл говорить, — сказал Морозов. — И договорился.
— Вот это по-нашему, — одобрил Штейн, вытирая руки полотенцем, педантично, палец за пальцем. — Кстати, о готовых ответах. Пристав из Коломенской части уже присылал справиться, скоро ли будет заключение, «потому как дело ясное — ограбление». Я велел передать, что в мастерской осталось сорок два рубля наличными и фунт золотого лома, и что грабитель, оставляющий золото, называется, по-моему, как-то иначе.
— Как же?
— Не знаю, — сказал прозектор. — Я по этой части профан. Полагаю, вы мне через неделю расскажете, и я, как всегда, узнаю о своём городе что-нибудь скверное.
Дело об убийстве гравёра Кульмана Вельяминов передал ему в производство без единого возражения — и это само по себе было сведением.
— Убийство с ограблением, Коломна, — сказал начальник отделения, подписывая. — По распределению это дело второго стола, но второй стол у меня сидит на фальшивых векселях. Берите. И, Морозов, — он поднял глаза, — вы приехали туда в семь утра, до того как часть отправила донесение. Как это вышло?
— Получил сведение накануне вечером, ваше превосходительство.
— От кого?
— От лица, назвавшегося Иваном Ивановичем.
Вельяминов посмотрел на него поверх очков долгим взглядом человека, который отлично понимает, что ему сейчас сказали ровно столько, сколько он сможет вынести.
— Занесите это в дело, — сказал он наконец. — Слово в слово. Пусть в бумаге будет хоть что-то, за чем видно, что вы не сами по себе ходите.
Морозов занёс. Строчка в протоколе вышла нелепая и, как он понимал, единственно правильная: «сведение о происшествии получено от неустановленного лица, назвавшегося Иваном Ивановичем, при личной встрече у Никольского собора». Аполлинарий Львович, переписывая набело, прочёл её дважды и посмотрел на начальника стола так, как смотрят на человека, который у всех на глазах кладёт на стол своё главное больное место.
— Александр Петрович, — сказал он вежливо. — Дозвольте совет. Вычеркните.
— Отчего же?
— Оттого, что через месяц вас об этом спросит прокурорский надзор, и вам придётся отвечать, отчего вы, получив сведение от неустановленного лица о готовящемся преступлении, не сообщили начальству немедленно, а поехали один и к утру.
— Сведение было о происшествии, а не о готовящемся преступлении, — сказал Морозов. — И спросят — отвечу.
— Как вам будет угодно, — сказал Бекетов и вывел строчку своим безукоризненным почерком, до последней буквы.
Штоля он нашёл в тот же день, в Гостином, и разговор вышел долгий.
Антиквар выслушал про Кульмана молча, снял очки и долго тёр переносицу.
— Эмиль Богданович, — сказал он наконец. — Господи, Эмиль Богданович. Я его сорок лет знаю... знал. Он мне все оправы делал. И знаете, милостивый государь, что самое скверное? Я знаю, за что его убили, и знал бы это ещё вчера, если б вы спросили.
— Спрашиваю сегодня.
— В девятьсот третьем и четвёртом годах, — сказал Штоль, — когда сибирское поступление разошлось по Петербургу, вещи эти надо было куда-то девать. Вы поймите положение: пришёл на рынок десяток предметов без бумаг, из разграбленной могилы, и всякий торговец знает, что за такое можно иметь дело с прокурорским надзором по статье о раскопках без дозволения. Продать музею — нельзя, музей спросит бумаги. Продать любителю — можно, но любителей на такое немного. И тогда придумали простую вещь, которую в нашем ремесле придумывают всегда: вещь перестала быть древностью и сделалась украшением.
— Их переделывали.
— Их оправляли, — поправил Штоль. — Бляшку в брошь, пряжку в застёжку для шали, пластинку в крышку для табакерки. Древность без бумаг — контрабанда. Брошка старинного стиля в новой золотой оправе — товар, милостивый государь, вполне законный: вон, у Фаберже целые витрины «в скифском вкусе». И делал эту работу в Петербурге не всякий. Требовался мастер, который умеет золотить, не портя патины, и умеет молчать. Таких было двое. Один умер в девятьсот девятом.
— А второй — Кульман.
— А второй — Эмиль Богданович, — кивнул антиквар. — Через его руки прошло, я полагаю, три четверти всего поступления. И он, будучи немцем и человеком порядка, каждую работу записывал в книгу: число, что принесено, что сделано, кем заказано, кому выдано. Он мне сам как-то смеялся: «Августин Иванович, у меня в книгах вся ваша торговля, вы бы поостереглись».
Морозов посидел молча, укладывая.
— То есть, — сказал он, — в его конторских книгах за третий и четвёртый годы записано, кто приносил вещи и кому они уходили.
— Всё до единой, — сказал Штоль. — Имена, числа, суммы. Это, милостивый государь, единственный документ такого рода на свете. Я знаю, что говорю: я двадцать лет в этом ремесле и другого списка не видел.
— Он у убийцы.
— Значит, — тихо сказал антиквар, — теперь кто-то знает, у кого искать. Все сорок восемь.
Морозов не поправил его насчёт числа. Он только отметил, что Штоль сказал «сорок восемь» так же спокойно, как вчера сказал человек у канала, — и что, стало быть, полное число знают в этом городе по меньшей мере двое, а он до вчерашнего дня не знал ни одного.
— Августин Иванович. Кто ещё знал про эти книги?