Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 417 из 947

Алистор шагнул к воде, и за нами в сад ворвался король – запыхавшийся, с распущенными волосами, мантия развевалась за спиной.

– Стой! – закричал он, и голос прозвучал отчаянно, панически, полный страха, что я не понимала. – Алистор, стой! Это священное древо нашего рода! Сердце Осеннего Двора! Не смей его осквернять! Если ты введёшь туда кого‑то недостойного, кто не несёт крови Осени…

Он не договорил, потому что увидел моё лицо – бледное, истекающее кровью, но с чертами, что были зеркалом его собственных.

Алистор не остановился.

Оберон отпустил его плечо и шагнул назад, перехватывая короля за руку:

– Прошу, – слово прозвучало как молитва, как мольба, как последняя надежда. – Не сейчас.

Он замялся, глядя на меня, потом обратно на короля, и что‑то промелькнуло в золотых глазах – боль, решимость, надежда, отчаяние.

– Вашей дочери нужна помощь её предков.

Тишина.

Абсолютная, оглушительная, давящая, словно весь мир затаил дыхание.

Я видела, как король снова замер. Как побледнело лицо, потеряв последние краски. Как расширились глаза, полные шока, недоверия, надежды, что он боялся почувствовать, что он хоронил триста лет назад вместе с телами, что так и не нашёл.

– Дочери? – повторил он хрипло, словно не веря собственным ушам, словно слово обжигало язык. – Ты… ты сказал… дочери?

Голос сорвался, треснул пополам, потерял всю силу и власть.

Он шагнул ближе – медленно, неуверенно, словно боялся, что я исчезну, если моргнёт – и я увидела его лицо вблизи. Морщины вокруг глаз, седину в волосах, шрамы на подбородке, боль, что никогда не заживала, что жила в глубине янтарных глаз и пожирала его изнутри триста лет.

Он вглядывался в меня – в бледное лицо, в рыжие волосы, спутанные кровью и землёй, в зелёные глаза с янтарными искрами, что смотрели на него сквозь пелену боли и забвения.

Узнавал.

Черту за чертой. Изгиб скул. Форму губ. Упрямую линию подбородка.

– Это невозможно, – прошептал он, и голос дрожал, ломался, срывался на каждом слове. – Они мертвы. Она мертва. Они все мертвы. Мой отец… он убил их… триста лет назад… я видел… я искал…

Руки задрожали, сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

– Я искал их тела годами, десятилетиями, столетиями. По всему Подгорью, по человеческим землям, в каждом лесу, в каждой могиле. Но так и не нашёл. Ни одного. Ни единого следа. Я думал… надеялся… молился всем богам, что, может быть… может быть, они сбежали… может быть, они живы… может быть…

Он не договорил. Слова застряли в горле, заглушённые болью, что была слишком велика для слов, слишком глубока для слёз.

Алистор обернулся, и на лице была боль – древняя, глубокая, никогда не заживающая рана, что кровоточила до сих пор:

– Мы не мертвы, Отец, – голос дрогнул, почти сломался. – Мы просто ушли. Спрятались и забыли. Но теперь… теперь ей нужна твоя помощь. Наша помощь.

Он шагнул в реку и осторожно опустил меня в воду – медленно, нежно, придерживая голову, словно я была самым драгоценным, что у него было, самым хрупким, что он боялся сломать.

Вода коснулась кожи, и я задохнулась.

Холод. Обжигающий, пронзающий до костей, до самой души. Он впился в плоть, проник сквозь одежду, окружил со всех сторон. Но через секунду холод растворился, сменившись теплом – мягким, ласковым и знакомым.

Как объятие. Как колыбельная. Как дом, что ждал триста лет.

Алистор посмотрел на меня, и серебряные глаза были полны боли, любви и надежды, что он боялся чувствовать:

– Держись, сестра, – прошептал он хрипло. – Предки придут. Они всегда приходят к тем, кто носит кровь Осени.

Он погрузил меня глубже.

Вода поднялась к талии, к груди, к плечам. Она обвилась вокруг раны, и боль вновь вспыхнула – острая, жгучая, нестерпимая – потом растворилась в тепле, что проникало всё глубже.

Вода поднялась к шее, к подбородку, к губам. Я вдохнула последний раз, глядя затуманенным взором на Алистора, а потом на Оберона.

Он стоял на берегу, держась за плечо короля одной рукой, другая прижата к боку, где кровь всё ещё сочилась сквозь пальцы. Лицо бледное, губы сжатые, глаза полны страха и боли, но смотрел на меня так, словно я была единственным, что имело значение в этом мире.

Связь между нами пульсировала – отчаянно, панически, полная его любви, его страха, его молитвы, что он шептал беззвучно.

«Не уходи.»

«Вернись ко мне.»

«Пожалуйста. Я не выдержу. Не снова.»

Потом вода накрыла мою голову и мир исчез.

***

Звуки стали приглушёнными, как будто я слышала их через толщу стекла, через океан, через пропасть времени. Свет потускнел, превратился в мягкое золотое сияние, пульсирующее в глубине. Всё растворилось в холодной тишине, полной ожидания.

Но я не испугалась.

Вода окружила меня, и страх отступил, растворился в тепле, что начало проникать в кожу. Холод растаял окончательно, сменившись теплом – древним, знакомым, как колыбельная, что я слышала в младенчестве и забыла, взрослея, как объятие матери, что я не чувствовала пятнадцать лет. Теплом, что проникло в кожу, в мышцы, в кости, в саму душу, оттаивая что‑то глубоко внутри.

Вода была шелковистой, невесомой и мягкой. Она касалась кожи как ласка, скользила по волосам, обвивалась вокруг запястий, талии, лодыжек невидимыми нитями.

И потом… началось волшебство.

Вода засветилась.

Золотым светом – тёплым и древним, пульсирующим в такт моему замедляющемуся сердцебиению. Свет поднялся из глубины – не яркий, не ослепляющий, а мягкий, обволакивающий, как рассвет в осеннем лесу, как закат над полями спелой пшеницы.

Из света поднялись голоса.

Тихие. Далёкие. Шепчущие на языке, что я не знала, но понимала – костями, кровью, каждой клеткой тела, что откликнулась на зов.

Язык моих предков.

Язык тех, кто умер, защищая меня.

«Дитя Осени.»

Первый голос – детский, звонкий, смеющийся, полный радости, что была чистой и неподдельной, невинной.

«Кровь нашей крови.»

Второй голос – женский, мелодичный, тёплый, полный гордости и любви, что не уменьшилась даже в смерти.

«Вернулась домой.»

Третий голос – мужской, глубокий, властный, полный силы, что не ослабела даже спустя века в могиле.

Голоса окружили меня, обвились вокруг, коснулись кожи, волос, раны в груди, что всё ещё кровоточила, всё ещё убивала меня медленно, неумолимо. Они были везде – в воде, в свете, в воздухе, что я больше не дышала, но всё ещё чувствовала.

Я не видела их, но ощущала.