Страница 312 из 947
– Могла, – я продолжала вытирать кровь, не поднимая глаз. – Но где в этом веселье?
– Ты садистка.
– А ты только сейчас это понял? – Я бросила на него взгляд, усмехнулась. – Я разочарована. Думала, ты умнее.
– Я умираю.
– Не драматизируй. Если бы ты умирал, я бы не тратила на тебя антисептик. Это дорогая штука в мире где лечатся подорожником.
Он прыснул – коротко, болезненно, но в золотых глазах мелькнуло веселье.
– Напомни, почему я согласился работать с тобой?
– Потому что у тебя не было выбора, – я вытерла последние следы крови, начала наматывать бинт. – И потому что я чертовски хороша.
– В этом ты права.
Я подняла взгляд. Он смотрел на меня – прямо, открыто, и в золотых глазах было что‑то тёплое, почти нежное, что заставило моё сердце пропустить удар.
– Прекрати, – пробормотала я, отворачиваясь, заканчивая перевязку. – Флиртуй, когда не истекаешь кровью.
– Где в этом веселье?
Я фыркнула.
– Ты невозможен.
– Слышал уже. Обычно прямо перед тем, как меня целуют.
Я показала ему язык.
Он рассмеялся – и этот звук, живой и настоящий, заставил что‑то сжаться в груди.
Смех оборвался в тот же момент, когда я услышала шорох. Тихий. Почти незаметный.
Я замерла, подняла взгляд от окровавленного бинта на боку Оберона.
Деревья вокруг нас зашелестели – хотя ветра не было.
Листва задрожала. Тени сместились, стали длиннее, гуще, словно кто‑то невидимый раздвигал их, прокладывая путь.
Воздух изменился. Стал тяжелее, плотнее. Запахло сыростью, старой кожей и чем‑то металлическим – кровью.
Волосы на затылке встали дыбом.
– Оберон…
Он уже был на ногах, рука инстинктивно потянулась к ножу на поясе, которого там не было. Чёрт. Остался в фургоне.
Золотые глаза сканировали лес быстро, методично, оценивая каждую тень, каждое движение.
Тело напряглось, как сжатая пружина.
Он услышал то же, что и я – шаги со всех сторон. Лёгкие, множественные. Приближающиеся.
Оберон тихо и жёстко выругался. Отступил на шаг, прикрывая меня спиной, прижимая ближе к фургону.
– Не отходи от меня, – прошипел он.
Я кивнула, рука скользнула к поясу, к холодному металлу пистолета под курткой.
Пальцы сжали рукоять.
Из‑за деревьев начали выходить силуэты.
Медленно. По одному. Словно вырастали из самой тени леса, материализуясь из темноты.
Фейри.
Первое, что ударило – запах.
Резкий, едкий. Немытые тела, старая кожа, застарелая кровь на одежде. Дым костров и что‑то кислое – перебродивший эль.
Желудок свело
Второе – звук.
Шаги по траве почти беззвучные, но оружие лязгало тихо, зловеще. Дыхание ровное, спокойное. Дыхание тех, кто привык к насилию.
Один вышел из‑за дерева слева – высокий, жилистый, с длинным ножом на поясе.
Второй справа – широкоплечий, с топором за спиной.
Третий, четвёртый, пятый…
Они продолжали выходить. Со всех сторон. Окружая поляну плотным кольцом.
Я считала, пульс бешено стучал в висках. Шесть, восемь, десять, двенадцать – они не останавливались. Тринадцать, пятнадцать, восемнадцать.
Чёрт.
Я невольно прижалась спиной к фургону, пальцы сжали рукоять пистолета сильнее. Восемнадцать против двух – это катастрофа. Они вооружены, опытны, окружили со всех сторон. Единственный плюс – железо фургона за спиной.
Высокие, жилистые, с телами, покрытыми старыми шрамами и выцветшими татуировками – грубыми, наколотыми чёрной краской. Руны? Символы? Я не знала.
Одежда потрёпанная – кожаные жилеты с потёртостями и тёмными пятнами, которые слишком походили на засохшую кровь. Заплатанные штаны, плащи, прожжённые и порванные в десятках мест.
Оружие разношёрстное, но явно используемое постоянно: ножи на поясах – длинные, короткие, изогнутые – все с затёртыми рукоятями от тысяч касаний. Короткие мечи, топоры, дубинки с железными шипами.
Один держал лук с натянутой тетивой – стрела нацелена прямо на Оберона. Кончик блестел тускло, мокро. Яд.
Лица грубые, жёсткие, словно высеченные из камня тупым инструментом. Шрамы пересекали щёки, лбы, подбородки – белые линии на загорелой коже.
У одного не хватало половины уха – обрубленного неровно, давно. У другого – трёх пальцев на левой руке, культи зажили грубо, неаккуратно. У третьего – шрам через всю шею. Кто‑то пытался перерезать горло. Почти получилось.
Уши острые, длинные – некоторые украшенные костяными амулетами, кольцами из потемневшего серебра, перьями чёрных птиц.
Глаза были самым страшным. Холодные. Пустые. Хищные. Глаза тех, кто убивал раньше много раз, без колебаний, без сожалений.
Один из них облизнул губы, глядя на меня. Медленно. Оценивающе. Взгляд скользнул по телу сверху вниз и задержался.
Меня затошнило.
Другой усмехнулся кривой ухмылкой и что‑то прошептал соседу. Тот заржал в ответ, кивнул.
Я сглотнула. Рот пересох.
Они окружили поляну полностью – плотным кольцом, перекрывая все пути к отступлению. Никто не говорил. Только звуки: шаги по траве, скрип кожи, тихий лязг металла, ровное дыхание.
Из центра группы вышел один – очевидно, главарь.
Широкоплечий, коренастый, с мускулами, перекатывающимися под загорелой кожей. Волосы цвета старой бронзы, собранные в небрежный хвост. Лицо грубое, покрытое седой щетиной – неровной, неухоженной.
Шрам тянулся от виска до подбородка, пересекая левый глаз – который был мутно‑белым, слепым, с рваными краями века. Старая рана. Глубокая. Кто‑то пытался вырезать ему глаз. Почти преуспел.
Правый глаз – янтарный, острый, как лезвие – изучал нас с откровенным, почти ленивым любопытством.
Он остановился в нескольких шагах, скрестил руки на груди – неспешно, уверенно, как человек, знающий, что добыча никуда не денется.
Долго смотрел. На Оберона. На меня. На фургон. Оценивал.
Потом протяжно присвистнул, с нотками удивления и тёмного восхищения:
– Ну‑ну‑ну, – голос хриплый, скрипучий, как ржавые петли. – Что мы здесь имеем?
Оберон не ответил. Просто стоял – напряжённый, готовый к драке, золотые глаза холодные и оценивающие.
Я чувствовала жар его тела рядом и контролируемую, едва сдерживаемую ярость.
Главарь усмехнулся кривой ухмылкой, обнажившей несколько отсутствующих зубов: