Страница 248 из 947
Глава 7
Мотель назывался "Розовый фламинго", и уже одно это было плохим знаком.
Я видела мотели и похуже – дыры, где на потолке расползались пятна плесени, а из стен лезли тараканы размером с мой кулак. Но этот… этот был особенным. Особенно убогим.
Неоновая вывеска мигала в сумерках – половина букв погасла, превратив название в бессмысленный набор: "‑ОЗ‑ВЫ‑ ФЛА‑ИН‑О". Болезненный розовый свет пульсировал, превращая потрескавшийся асфальт парковки в тревожное марево. Краска облупилась со стен, обнажая серый бетон – как кожу, содранную с живого тела. Ветер гнал обрывки газет по углам, где‑то лаяла собака, и весь этот пейзаж кричал: беги, пока можешь.
Но бежать было некуда.
– Очаровательно, – пробормотал Оберон, и в его голосе звучало столько яда, что можно было травить целую армию.
Он стоял у края парковки, скрестив руки на груди, и разглядывал здание с тем же выражением, с каким изучал бы гниющий труп. Брезгливо. Отстранённо. По‑королевски.
– Это лучшее, что ты смогла найти?
Автобус с шипением уехал за моей спиной, оставив облако выхлопных газов. Я потянула рюкзак выше на плечо – лямка впилась в ключицу, оставляя красный след – и двинулась к входу, не оборачиваясь.
– Это лучшее, что я смогла найти незаметно. Я взломала их систему ещё в кафе. Оплатила с чужого счёта, запутала след так, что даже Винни не разгребёт. Так что либо спи здесь, либо под мостом. Выбирай.
Он догнал меня – бесшумно, как всегда, как тень или охотник – и я почувствовала его присутствие раньше, чем услышала шаги.
– Я уже скучаю по дому целителей, – произнёс он задумчиво, оглядывая облупленные стены. – Там хотя бы пахло чистотой. А не… – Он принюхался, и нос сморщился с таким отвращением, что я едва сдержала смешок. – …мочой и отчаянием.
– Поэтично. Ты всегда так описываешь места?
Его взгляд метнулся ко мне – золото яркое даже в тусклом свете умирающего дня.
– Только самые запоминающиеся.
***
Внутри было хуже.
Запах затхлого табака смешивался с дешёвым освежителем воздуха – сладковатым, химическим, от которого мгновенно заболела голова. За стойкой дремала женщина лет шестидесяти. Сигарета торчала из угла её рта, пепел грозил вот‑вот осыпаться на растрёпанную газету. Перед ней стояла кружка с остатками кофе, и всё в её позе кричало: жизнь задолжала мне денег, но я давно перестала их требовать.
Она подняла взгляд – медленно, лениво. Задержалась на синяках Оберона. На моих измученных глазах. На рюкзаке, набитом всем моим имуществом.
Выдохнула дым прямо в наше направление.
– Почасовая или на ночь?
Вопрос прозвучал так буднично, словно она спрашивала о погоде.
– У нас бронь, – сказала я, показывая экран с поддельным подтверждением. – На имя Джонатана Грэя. Номер семнадцать, одна ночь. Уже оплачено.
Женщина прищурилась. Недовольно цокнула языком – звук был резким, осуждающим – но взяла со стойки очки. Несколько мучительно долгих секунд она изучала экран, потом что‑то вбила в древний компьютер.
– Грэй… – Она пробормотала себе под нос, просматривая записи. – Ага. Вижу. Оплачено онлайн.
Она зевнула – долго, демонстративно – и протянула ключ. Настоящий металлический ключ с пластиковым брелоком в форме… был ли это фламинго? Или просто розовая клякса?
– Второй этаж, направо. Завтрак с восьми до десяти, но не рассчитывайте на чудеса.
Холодный металл лёг в мою ладонь. Я сомкнула пальцы вокруг него – крепко, как вокруг спасательного круга – и схватила Оберона за локоть.
– Пошли, – прошипела я и потянула его к лестнице.
Мы поднялись на второй этаж. Ступени скрипели под каждым шагом – протяжно, жалобно, как предсмертный стон. Коридор встретил нас полумраком и затхлостью, пропитанной въевшимся запахом сигарет и чего‑то кислого. Моя нога – та, что была сломана ещё вчера – ныла тупой болью, но я игнорировала её. Зелье Морриган сработало. Кость срослась. Я выживу.
Пока что.
Мы остановились у двери номера семнадцать. Я уже поднесла ключ к замку, когда Оберон произнёс с нарочитой невинностью:
– Кейт. Что означает "почасовая"?
Рука замерла в воздухе.
Я медленно к нему повернулась.
Он смотрел на меня с искренним любопытством. Янтарные глаза широко распахнуты, брови приподняты, губы слегка приоткрыты в ожидании.
Невинность. Чистая, незамутнённая невинность короля, правившего сотни лет.
Ага. Конечно.
– Это когда снимают комнату на час, чтобы трахаться, – выдала я ровно, глядя ему прямо в глаза.
Никакого смущения. Никаких эвфемизмов. Факты – они такие.
Его брови взлетели так высоко, что почти скрылись под золотыми прядями.
– О.
Пауза. Короткая. Насыщенная.
– Час, – произнёс он наконец, и в голосе прозвучало нечто среднее между искренним недоумением и плохо скрываемым превосходством. – Целый час. Полагаю, для смертных это… достаточно времени?
Я фыркнула и вставила ключ в замок.
– Час – это оптимистично. Для большинства десять минут уже праздник. А то и пять, если честно.
Тишина.
А потом – смех.
Низкий. Глубокий. Бархатный, как дорогое вино.
Он прокатился по коридору, осел где‑то под рёбрами и зацепился там когтями, не желая отпускать. Я обернулась.
Оберон прислонился к стене, одна нога согнута в колене, плечо упиралось в облупленные обои. Он смотрел на меня с выражением чистого, неприкрытого восхищения. Губы изогнулись в усмешку – острую, как лезвие ножа.
– Десять минут, – повторил он, смакуя каждое слово. – Праздник. Как… жалко.
– Добро пожаловать в мир смертных, – я пожала плечами и толкнула дверь. – Здесь у нас низкие стандарты и высокие ожидания. Привыкай.
– Очевидно. – Он оттолкнулся от стены – плавно, грациозно, каждое движение было отточено веками практики – и сделал шаг ближе. Взгляд потемнел до янтарного. – У фейри другие стандарты, знаешь ли. Мы не ограничены хрупкостью смертной плоти. – Его взор скользнул по мне – медленно, оценивающе, от макушки до пят и обратно. – Мы можем продолжать столько, сколько пожелаем. Часы. Ночи. До рассвета и дольше.
Голос понизился, стал бархатным и опасным, полным обещаний, которые он не собирался держать.
Что‑то горячее вспыхнуло в груди – быстрое, острое, непрошенное.
Я встретила его взгляд – прямо, без тени смущения – и усмехнулась.