Страница 238 из 947
– Для протокола, – бросила я, не глядя на него, сосредоточившись на телефоне, – твои мускулы переоценены. Видела и получше.
Тишина.
Затем – низкий смех, тёмный и бархатный, скользнул по коже.
– Конечно видела, – в голосе слышалась чистая, неприкрытая издёвка. – Потому и не могла оторвать взгляд сегодня утром.
Я сжала телефон так сильно, что пластик треснул.
Гореть ему в аду.
– Ладно, хватит, – процедила я, отшвыривая телефон на кровать. – Мне нужно домой. За ноутбуком и оборудованием. Без них твоего коллекционера не найти.
Оберон обернулся – медленно, как хищник, учуявший добычу.
– Где дом?
– Недалеко.
– На машине?
– Машину придётся бросить, – я походила, проверяя ногу. Мышцы ныли тупой болью, но держали. Зелье сработало. – Мы её вчера угнали, или ты уже забыл? Скорее всего ищут. Поедем на автобусе.
Золотые глаза сузились.
– Что такое автобус?
Я фыркнула, натягивая куртку.
– Железная повозка. Больше машины. В неё набиваются смертные, ненавидящие свою жизнь, и едут на работу, которую ненавидят ещё сильнее.
– Звучит восхитительно, – в голосе прозвучало столько яда, что можно было травить армию.
– Добро пожаловать в реальный мир, ваше величество, – я застегнула молнию рывком. – Здесь нет золотых карет и прислуги. Здесь есть общественный транспорт и вонь чужого пота.
Желудок предательски заурчал – громко, жалобно. Когда я последний раз ела? Вчера утром в больнице?
– Голодна? – спросил Оберон, и в голосе прозвучало нечто похожее на… беспокойство.
– Выживу. Дома поедим. Пошли.
Его взгляд скользнул по мне – оценивающий, слишком внимательный.
– Ты бледная.
– Спасибо за наблюдение, доктор Очевидность.
– И шатаешься.
– Потому что вчера сбежала из больницы, убила грима и чуть не сдохла от укуса дикого фейри, – огрызнулась я, направляясь к двери. – Прости, что не соответствую стандартам бодрости.
Он догнал меня у порога – движение было быстрым, текучим, бесшумным.
– Ты мне нужна живой, Кейт, – голос стал низким, почти мягким. – Мёртвая ты мне не поможешь.
– Какая трогательная забота, – я толкнула дверь. – Прямо слёзы наворачиваются.
– Это не забота, – поправил он холодно. – Это практичность. Сделка работает только если обе стороны дышат.
Конечно. Сделка.
– Рада, что ты расставил приоритеты, – бросила я через плечо.
Мы вышли из мотеля. Краденая машина стояла на парковке – серая, невзрачная, с царапиной на капоте. Улика на колёсах.
– Оставляем, – сказала я, проходя мимо. – Если повезёт, найдут через пару дней.
Оберон натянул капюшон, пряча золотые волосы и слишком красивое лицо.
– А если не повезёт?
– Тогда будем убегать. Опять.
Усмешка скользнула по его губам – короткая, хищная, обнажившая белые зубы.
– Мне нравится, как ты мыслишь.
– Рада стараться, – пробормотала я, сунув руки в карманы.
Мы двинулись к остановке. Утро встретило нас серостью и сыростью – типичный белфастский март, когда небо сливается с асфальтом в одно грязное пятно. Город просыпался медленно, нехотя: редкие машины ползли по мокрым улицам, магазины зияли тёмными витринами, воздух пах дождём, выхлопными газами и холодным морем с залива Белфаст‑Лох.
Оберон шёл рядом – бесшумно, настороженно, оглядывая город так, словно тот мог напасть в любую секунду.
– Это всегда так выглядит? – спросил он, кивнув на серое небо.
– Что, уныло? – Я пожала плечами. – Добро пожаловать в Белфаст. Здесь три погоды: дождь, морось и "сейчас начнётся дождь".
Он поморщился, глядя на лужи.
– Ваш мир отвратителен.
– Ты уже говорил. Вчера. – Я остановилась у светофора, проверяя телефон. – Может, запишешь жалобу в книгу предложений? Адресуй Богу. Или эволюции. Кому там фейри молятся.
– Мы не молимся, – холодно ответил он. – Мы требуем.
Конечно требуют.
Самовлюблённые. Высокомерные. Невыносимые.
Светофор переключился. Я шагнула на дорогу, игнорируя ноющую ногу и голодное урчание в животе.
Ещё пара часов. Ноутбук. Еда. Может, душ, если повезёт.
А потом – работа.
Найти коллекционера. Получить артефакт. Избавиться от короля.
Простой план.
Желудок заурчал снова – громче, настойчивее.
Оберон усмехнулся.
– Твой живот не согласен с твоей выдержкой.
– Заткнись, – процедила я.
Усмешка стала шире.
Гореть. Ему. В. Аду.
***
Автобус прибыл через десять минут – старый, ржавый, с выцветшей надписью "Glider" на боку и запахом, который можно было описать только как "мокрая одежда, смешанная с отчаянием и дешёвым кофе".
Я купила два билета у водителя – угрюмого мужика с лицом человека, похоронившего все надежды и мечты, и мы забрались внутрь.
Салон встретил нас полумраком и сырым теплом. Пара пенсионеров дремала на передних сиденьях, студент уставился в телефон, наушники забиты в уши, женщина качала коляску механическими движениями.
Оберон замер на пороге.
Огляделся.
Выражение его лица – смесь отвращения, недоумения и чистого, неприкрытого ужаса – было таким, словно его затащили в средневековую темницу. Или на казнь.
– Почему здесь так пахнет? – прошептал он, морщась так, будто воздух физически причинял боль.
– Это называется "общественный транспорт", – прошипела я, хватая его за рукав и толкая к заднему сиденью. – Привыкай, Солнышко. Это твоя новая реальность.
Он опустился на сиденье – осторожно, как на трон из ржавых гвоздей, – и поморщился ещё сильнее, почувствовав липкую обивку под пальцами.
– Это…
– Не говори. Просто не говори.
Автобус рванул с места. Резко. Жёстко. Так, что мою голову откинуло назад.
Оберон схватился за поручень – костяшки побелели, мышцы рук напряглись, и чуть не упал мне на колени.
– Это безопасно? – выдохнул он, глядя в окно на проносящиеся мимо дома, размытые дождём в серые пятна.
– Относительно, – ответила я, стараясь не улыбаться. – Главное – не вставать, когда он едет, и не смотреть водителю в глаза. Они чувствуют страх.
Золотые глаза метнулись ко мне.
– Ты шутишь?
– Может быть, – я пожала плечами, пряча усмешку. – А может, нет.
Автобус резко затормозил на светофоре – визг тормозов, запах жжёной резины. Оберон качнулся вперёд, выругался на эльфийском – низко, гортанно, что‑то про "железных чудовищ", "смертных, потерявших рассудок" и "пытку, недостойную даже гримов".