Страница 154 из 947
Морфрост медленно повернул голову, посмотрел на Оберона.
Глаза изменились – из ледяного голубого стали белыми, полностью белыми.
Лицо застыло маской – холодной, мёртвой.
Когда он заговорил голос был тихим, мёртвым:
– Ты убил её. Твоя стрела. Ты взял у меня единственное, ради чего я жил.
Пауза.
– И я уничтожу тебя. Твой двор. Твои земли. Я заморожу всё Лето. Это клятва. Проклятие.
Оберон попятился, развернулся, побежал – вместе с остатками армии.
Морфрост остался один посреди мёртвых, посреди льда.
Он опустился на колени, прижимая её тело к груди.
Голова склонилась, уткнулась в её волосы.
И он замер – неподвижно, как статуя.
Снег падал, покрывал его плечи, спину белым саваном.
Король Зимы умер на этом поле вместе с ней.
***
Слёзы жгли мои щёки, но я не вытирала их.
Она пожертвовала собой. Он винит Оберона. Винит себя.
Метель усилилась, мир начал меняться снова.
Картинка поплыла, понесла меня дальше в прошлое.
***
Лес.
Но не тот страшный, тёмный лес, что был полон звуков Охоты и смерти. Этот был другим – живым, зелёным, наполненным светом, что пробивался сквозь густую листву мягкими золотыми лучами. Птицы пели где-то высоко в кронах, ветер шелестел листьями ласково, приносил запах цветов и тёплой земли.
Здесь царило лето – доброе, живое, без войны, без ненависти.
Я стояла на краю небольшой поляны, покрытой мягкой травой, что колыхалась на ветру. Солнечные блики играли на земле, создавая причудливые узоры света и тени. Ручей журчал тихо неподалёку, переливаясь на солнце серебристыми бликами.
На поляне, у ручья, сидели двое.
Морфрост – молодой, совсем молодой, каким я его ещё не видела ни разу. Волосы распущены, падали на плечи белым каскадом. Лицо спокойное, расслабленное, в уголках губ притаилась едва заметная улыбка – настоящая, живая. Глаза ледяного голубого цвета смотрели не холодно, а тепло, полно чего-то, что можно было назвать только счастьем.
Он был одет просто – лёгкая туника без украшений, тёмные штаны, босые ноги опущены в прохладную воду ручья.
Никаких доспехов. Никакой короны. Просто мужчина, что наслаждался теплым днём.
И рядом с ним Аурелия.
Живая, смеющаяся, прекрасная, такая, какой она была до битвы, до стрелы, до смерти.
Золотые волосы распущены, падали волнами на плечи, на спину, ловили солнечные лучи, переливались как жидкое золото. Платье летнее, лёгкое, персикового цвета, украшено живыми цветами, что вплетены в ткань и благоухали. Кожа смуглая, загорелая, светилась здоровьем и жизнью. Глаза янтарные, полные радости, озорства, любви, что переполняла и требовала выхода.
Она сидела рядом с ним, ноги тоже опущены в воду, голова лежала на его плече, волосы смешались с его – золото и серебро, лето и зима, тепло и холод, что нашли способ существовать вместе.
Они говорили – тихо, я не слышала слов чётко, но видела, как губы шевелятся, как Морфрост что-то рассказывает, жестикулируя свободной рукой, как Аурелия смеётся в ответ – звонко, чисто, как колокольчик на ветру, что разносится по всей поляне.
Потом она повернулась к нему, посмотрела в глаза долго, серьёзно, словно хотела запомнить каждую черту, каждый оттенок, каждое выражение.
Подняла руку, коснулась его лица нежно, провела пальцами по щеке, по линии скулы, по губам.
Губы её шевельнулись, я не слышала звуков, но читала движение:
– Я люблю тебя. Всегда буду любить. Что бы ни случилось.
Морфрост накрыл её руку своей, прижал к щеке, закрыл глаза на мгновение, словно впитывал это прикосновение, это тепло, эти слова, запоминал на веки.
Потом открыл глаза, посмотрел на неё так, что у меня перехватило дыхание даже здесь, даже будучи просто наблюдателем чужого счастья.
В этом взгляде было всё – любовь глубокая и безоговорочная, нежность, преданность, обещание быть рядом всегда, несмотря ни на что.
– И я тебя. Больше жизни. Больше королевства. Больше всего на свете.
Он наклонился, поцеловал её – медленно, нежно, бережно, словно она была самым драгоценным сокровищем, что у него было, самым хрупким, что можно было разбить неосторожным движением.
Аурелия улыбнулась в поцелуй, обвила руками его шею, прижалась ближе, отвечая с той же нежностью, с той же любовью.
Они сидели так, обнявшись, целуясь, счастливые, не зная, что впереди война, кровь, смерть, вечная зима и боль, от которой не будет спасения.
Солнце светило ярче, согревая их, ветер шелестел листьями, играл в волосах, ручей журчал свою вечную песню.
И на этой поляне, в этом мгновении, они были просто двумя существами, что любили друг друга вопреки всему – вопреки тому, что он был Зимой, а она Летом, вопреки тому, что их народы были врагами, вопреки тому, что мир не одобрял их любовь.
Они были вместе.
И этого было достаточно.
Я смотрела на эту картину, и слёзы текли по щекам – но на этот раз не от боли, не от горя.
От чего-то другого – от понимания, от осознания того, что он потерял, что он похоронил вместе с ней на том поле битвы.
Он потерял не просто возлюбленную. Он потерял себя. Того, кем был. Того, кто умел любить, смеяться, быть счастливым. Того, кто сидел на этой поляне с босыми ногами в ручье и целовал девушку, что любила его вопреки всему.
Он похоронил эту часть себя так глубоко, что забыл, как возвращаться. Забыл, что можно жить, а не просто существовать. Что можно любить, а не просто помнить. Что можно быть счастливым, а не просто выживать.
Картинка начала меняться – медленно, мягко, словно не желая разрушать эту светлую память.
Солнце померкло постепенно, лес потемнел, ручей замолчал, поляна растворилась.
Но на этот раз не в холоде, не в метели.
В тепле. В свете. В надежде.
***
Я закрыла глаза, чувствуя, как что-то меняется во мне самой.
На груди, над сердцем, там, где кожа была чистой перед сном – вспыхнул холод.
Острый. Обжигающий. Но не болезненный.
Приятный. Правильный.
Шестая метка рождалась.
Не от прикосновения. Не от магии, что он наслал принудительно.