Страница 13 из 120
образовалась у меня от прохладного патронажа двустороннее крупозное воспаление легких. Выжил, спасибо Господи, на всю жизнь остался с хроническим бронхитом. Но тетка Дуня меня дождалась и долго выхаживала Арина моя Родионовна — Евдокия Николаевна Солдатова.
Мама носила свою девичью фамилию почти до начала войны. Они с отцом повенчались, так и считали себя законными мужем и женой. Театральные друзья, узнав о таком факте, пристыдили Ивана и припугнули: что с тобой случись, Клавдия останется без пособия на себя и детей. И только тогда они сходили в ЗАГС, оформили брак и мама взяла фамилию отца. Так что я незаконнорожденный, представьте себе.
Иван Павлович делал певческие успехи. Недаром учителя его были — старинные ГАБТовские педагоги, еще дореволюционной школы. Об отце даже написали в газете «Советский артист» как о молодом, подающем надежды хористе. Ивана Павловича эта статья, конечно, взволновала, гордыню зацепила. А он уже фасонился по примеру коллег, и бабочку носил, и ножнички маникюрные в портмоне таскал. Вот он в электричке и стал этими ножничками аккуратно статейку вырезать, чтобы носить в портмоне да при случае, хвастаясь, показывать в компаниях. А на лицевой стороне газеты портрет отца народов был напечатан. Ножнички по портрету аккуратненько и прошлись. Отец не заметил, зато обратил на это внимание ретивый гражданин напротив. Не доехал в этот день до дома артист хора. Сутки продержали в каталажке на Курском вокзале, пока не выяснили, что за личность так вольно обращается с изображением И. В. Сталина. Отпустили, припугнув тюрьмой, если что еще подобное выкинет.
Отец пел во всех спектаклях. За тридцать лет работы в театре — ни одного больничного, ежегодно у него самый высокий показатель по сценовыходам. Очень скоро стал ведущим в группе вторых басов. Нескольких хористов сманили в Ансамбль песни и пляски, к Александрову, отец отказался, остался в театре. Ему предложили учиться дальше, на солиста — тоже нет, из–за той скрытой детали биографии. Для себя придумал успокаивающую отговорку: лучше быть первым в хоре, чем неизвестно кем в солистах. В те годы кадровики принуждали служащих регулярно заполнять анкеты, которые потом сверялись. У отца был черновик, по которому он шпарил, как школьник по шпаргалке, свою автобиографию.
Из черновика автобиографии отца, писанной им собственноручно в 1944 году (пунктуация и стилистика сохраняются): «Я Чичев Иван Павлович родился 5 июля 1906 года в селе Карели Моршанского района Тамбовской области. Сын крестьянина. В 1917 году работал в семье отца сапожником и занимался крестьянством. Пению учился в церковном хоре пел в соборе в городе Моршанске брал частные уроки у преподавателя Леонова. В 1930 году приехал в Москву работал на заводе 45 металлстрой возчиком на постройке О. Г.П. У. N27. В 1931 году 10 сентября был принят по Конкурсу Артистом хора в Большой Театр С. С.С. Р. В 1932 году занимался при театре постановкой голоса у преподавателя Боровкова. В 1933 и 1934 годах занимался постановкой голоса при театре у преподавательнице Гандольери. В 1935 году занимался при театре муз. грамоте у хормейстера Степанова В. П. В 1936 и 1937 году занимался постановкой голоса при театре преподавательнице Капелли…»
В первой анкете Иван скрыл факт служения в церкви дьяконом, написал, что крестьянствовал и сапожничал в семье отца. И все. А дальше уже признаваться было опасно. Почему скрыл?
А что скрыл еще? — начались бы вопросы… Конечно, близкие друзья знали об этом и посмеивались, вон Максим Дормидонтович Михайлов не скрывает, что дьякон, а ты что? Да ты его за пояс заткнешь. Да не заткнул же, а теперь чего говорить…
Да, отец испугался последствий, которых могло бы и не быть. И вся жизнь могла бы пойти по–другому. Анкета давила отца, прижимала. И когда становилось невмоготу, он искал утешение в стакане с вином. Становился весел, раскован, беззаботен, озорничал: носил от колонки три ведра за раз — два в руках и одно в зубах — публику тешил. Он был силен: лошадь за грудки поднимал, бетонное кольцо один накатывал на телегу (кажется, я повторяюсь), не боялся шпаны, мог запросто ввязаться в драку: Коля, подержи калоши, говорил другу, снимал калоши и в три удара рассеивал шпану.
Любили артисты из ГАБТа посидеть после спектакля в ресторане «Иртыш», что был напротив «Савоя», как раз сейчас это левый угол «Детского мира» на Лубянской площади. Похаживал с ними туда и М. Д. Михайлов. Ну, как водится, выпьют, закусят да и песню затянут на радость публике. Споют и соло. Какому артисту хора этого не хочется, пусть даже и в кабаке. Попросят и Михайлова выступить. Тот спесь не проявляет, не отказывается. Встанет, но прежде чем затянуть любимую «Постой, выпьем, ей Богу, еще…», повернется к артисту хора Ивану Чичеву и скажет: Иван, ты, пожалуйста, после меня не пой, не позорь меня, ладно? — и загудит… (Эта история — в пересказе друзей отца, сам он никогда не хвастал, дорожил мнением Михайлова.)
В один из летних отпусков пригласили его участвовать в театрализованном эстрадном спектакле «Два корабля», в котором отцу поручили скромный выход машиниста, и он пел могучим, раздольным басом:
Где–то в архивах да у коллекционеров есть пластинка с записью первого исполнения песни «Раскинулось море широко». Пели трое: тенор, бас И. П. Чичев и Л. О. Утесов.
Но на этикетке пластинки стоит одна фамилия Утесова. Остальных не удостоили.
Между прочим, нарушив авторские права исполнителей. Да что ж теперь поделать.
Разве что попросить Виктора Татарского на радио поискать эту запись. Пластинку–то в семье сначала заиграли, а потом раскокали.
Но отец гордился этим фактом биографии и даже выпячивал его в анкете: «В 1938 году участвовал в В. Т. О. в постановке («Два корабля») с Л. О. Утесовым, где пел соло, что и записана пластинка…».
Простим ему стилистический казус: с трудом давались деревенскому мужику речевые обороты, но он с лихвой окупал этот недостаток талантливым пением…
Вот так и распределились судьбы моих родных перед войной: мы в Новогирееве под Москвой, тетка Маша с семьей на Фрезере, мамины сестры в Моршанске, Маруська–Цыганка с Филиппом Ивановичем в Ворошиловграде.