Страница 12 из 120
Артист хора
А случилось это вот как. Приехал Иван Павлович с отцом и матерью в столицу. Брат Петр отбыл дальше, в Тверь, осел там в сапожной артели. Сестра Мария с мужем Степаном Нестеровым — на Фрезере, под Москвой, нашли клочок земли среди сотен железнодорожных путей, там Степан на пару с братом своим Яковым то ли купили, то ли построили дом на две семьи. Степан возчиком устроился, Яков на путях.
Отец поначалу работал на строительстве Тушинского аэродрома, ютились по сараям, дед с бабкой с ними делили полупоходную жизнь. Потом стал он возчиком в Кучино, по Горьковской железной дороге, на стройке ОГПУ. И снова — сараи, таборничали, как цыгане. В общем, очень жизненно точно подметил товарищ пролетарский поэт: «Под старою телегою рабочие лежат. Сливеют губы с холода…» Всегда, читая или слушая эти строки Маяковского, представлял я под этой телегой родителей своих, малограмотных, тамбовских. С Зоей, дедом да бабкой, коих мне в жизни повидать не довелось, да новорожденным Витенькой, маминым первенцем. Он умер от воспаления легких в подтележном рае грудным младенцем на руках у Клаши — не донесла она его до больницы. А Павел да Ульяна еще до этого в Никольском возле храма упокоились.
А Клаше сон был вещий: приходит к ней свекровь Ульяна и говорит: Клавдия, когда будете хоронить Витю, откройте мой гроб и положите то, что забыли положить.
Клаша проснулась в ужасе, прижала сына к груди, мужа разбудила: Вань, так и так…
Да брось ты всякую ерунду, хмыкнул он спросонок, обнял жену и захрапел. А как горе стряслось и хоронили сынка, крышку гроба Ульяниной домовины подняли, глянули — а там действительно не было у нее в руках «пропуска» — бумажки с молитвой. А Клаша потом всю жизнь боялась снов.
Возил отец грузы всякие — кольца бетонные, песок, щебенку, кирпич; и возчик и грузчик: кольцо один сам закатывал на телегу запросто. В ближайшей церкви прирабатывал — пел в хоре, в рабочем клубе в самодеятельность записали, синеблузник. Вместе с другом своим моршанским Николаем Видяпиным.
Как–то в клубе подошел к ним один человек интеллигентного вида, думаю Богом посланный, и говорит: что ты, Иван, попусту свое золотое горло тратишь. Надо бы в артисты, Большой театр тебе по плечу. Там, между прочим, сейчас конкурс в хор объявлен. Поезжай, вся жизнь изменится, вот увидишь.
Отправились друзья в столицу вместе, Иван — второй бас, Николай — октава. Нашли театр, записались на прослушивание. Желающих — сто человек, а мест всего четыре.
А наши–то куда со своим церковно–приходским…
Уехали извозчиками, вернулись артистами хора ГАБТ СССР. Вот так.
В поселке на станции Никольское дали отцу комнату. Пошла жизнь своим чередом.
Зимой 1933 года случился пожар, дом в Никольском сгорел. Клаша тогда на сносях была, Лиду носила, успела только сама выбежать на улицу: в одной руке Зою держит, в другой — боты фетровые. Как раз в театре в Москве дали квартиру солисту Ивану Скобцову. А его площадь за выездом — артисту хора Ивану Чичеву.
Шестнадцатиметровая комната в доме с мансардой в городе Перово на Пролетарской улице, дом203, аккурат возле Кусковского химзавода, точно посередине между двумя железнодорожными платформами Кусково и Новогиреево Горьковской железной дороги. Теперь Перовский район столицы.
Переехали, новый 1934 год встречали втроем, а вскоре стали жить вчетвером: 6 марта Лида родилась, перовская уроженка, сестра моя.
А в театре Ивана Чичева поставили в очередь на жилплощадь. И простоял он в этой очереди аккурат 20 лет. И сунули власти театральные опять нас «за выездом» в коммуналку, на площадь, освободившуюся после семьи главного художника театра В. Ф.Рындина, справившей новоселье в новом театральном доме на улице Чайковского.
Я родился 5 января 1938 года в Перовском роддоме. Где–то затерялась в бумагах справка из этого учреждения: «Дана Голубевой Клавдии Николаевне в том, что 5 января 1938 года она благополучно разрешилась младенцем мужского пола». Ах, как прекрасно написано обо мне! Скажет ли кто–нибудь, прочтя мои записки, что Чичев Юрий Иванович благополучно разрешился произведением мемориального жанра? Дай–то Бог!
Иван работал в театре, пел и учился искусству пения, привыкал к театральной жизни. Маму обучали «светской» жизни интеллигентные дамы и соседки Наталья Сергеевна и Валерия Леонтьевна Доброхотовы и готовить, и дом содержать, и манерам, и речи правильной. Надо сказать, Клаша, в отличии от сестер своих, говорила чисто, без деревенских «идеть» и «надоть», как и отец, между прочим.
Контраст был особенный, если в гости приходила тетка Маша, отцова сестра. А когда Иван Павлович придеть? А Варвара, как утром станеть перед зеркалом, так и стоить, и стоить, и стоить до полудня…
Дом наш — это бывшая теплая дача рубленая. Крыша острая, не ломаная, как сейчас, «гробиком», под ней — мансарда, фанерная комната, оклеенная изнутри керенками, а в темных углах под крышей — старинные журналы «Нива». На фронтоне дома — жестянка с эмблемой какого–то страхового общества 1886 года.
Пошла Клаша на ликбез, в «Школу взрослых», ее учебники еще и после войны в доме долго валялись. Однажды отец принес ей подарок — пакет с чем–то. Вручил ей его утром, уезжая на репетицию. Клаша развернула бумагу и ахнула: платье чудное, с кружевами, оборочками, с пояском! Надела обновку — и в Перово, в школу на учебу отправилась. Сидит на уроке, подарком гордится. А сзади толкает ее великовозрастная одноклассница и шепчет: «Гражданка! Что же вы в ночной рубахе–то в класс заявились!» Мать как подхватилась, покраснела и, сгорая со стыда, побежала через Перово домой, и чудилось ей, что все на нее смотрят, пальцами показывают и хохочут. Простота хуже воровства.
Мама так и не стала «дамой» — женой артиста, жизнь ее ушла на детей, на стирку да на готовку, на крахмаление подворотничков для отца. Но она пересмотрела весь репертуар ГАБТа по контрамаркам, любила оперу и, помню, подпевала радиоприемнику, когда передавались оперные трансляции, узнавала музыку.
Зоя росла, ходила в школу, нянчила Лиду, потом меня, Лида уже ей помогала. К очередным родам приезжала из Моршанска тетка Дуня, ставила на ноги и мать, и младенца, сначала помогала с Лидочкой, потом с Юрочкой… За сестрой и племянником притопала по морозу, принесла для маленького пеленки и одеяло. В это все холодное и завернули меня дуры–няньки, не додумавшись прогреть–прогладить.
Принесли меня на Пролетарскую, 203, а через неделю мама со мной в больницу легла: