Страница 98 из 220
— Должен быть. Здесь медведи всегда есть.
— Просто чтоб ты знала: я быстрее и умнее Белдена.
Она смотрит, как он кружит вино в бокале.
— Ты вырыла для этого человека уж больно большую яму, — говорит он.
— Яма была не для человека. Она была для машины. Для такого мелкого человечка, как он, яма почти и не нужна была.
— Могла бы не копать никакой ямы, а вызвать шерифа.
— Шериф Монтроуз продался Бошварку ещё до того, как ты занял верхнюю должность и присосался к соску New World Technology.
Дикон то ли искренне забавляется, то ли притворяется.
— Это не сработает.
— Что именно?
— Пытаться меня оскорбить, чтобы я к тебе остыл. Ты меня этим только ещё сильнее заводишь. Я не обижаюсь.
— Потому что у тебя нет ни стыда, ни совести.
— Вот именно. А ещё я верю в воздаяние. Подденешь меня — потом я с удовольствием отплачу.
Она снова прибегает к вину, а потом говорит:
— Если бы я вызвала шерифа Монтроуза, я бы сейчас гнила вместе с Бидом в его машине под лугом. Он бы меня тоже закопал.
— Скорее всего, так и было бы. Но то, что ты сделала, привело тебя ко мне. Прямо как предназначение.
— Предназначение — вещь чистая. А это куда грязнее. Если уж это что-то и есть, то скорее рок. Много труда потребовалось, чтобы выдавить всех честных полицейских из департамента?
— Потребовались целеустремлённые усилия.
Наконец он снова отпивает вина.
— Какой человек живёт без стыда? — спрашивает она.
— Такой, который знает, чего хочет, и всегда это получает. Ты ещё научишься это ценить, дорогуша. Когда признаешь, что принадлежишь мне, почувствуешь себя в безопасности, потому что никто не смеет портить то, что моё.
— Человеком владеть нельзя.
— Ну уж нет, девочка, я тобой уже владею. Просто ты пока не хочешь этого знать.
Словно смущённая силой его взгляда, она отводит глаза, потом быстро снова встречается с ним взглядом, словно желая показать, что не боится, но тут же отворачивается опять.
— Надо закончить с супом.
Поднимаясь из-за стула, она задевает стол. Почти пустой бокал с вином она уносит к плите и ставит на столешницу так, что стекло звякает.
— Хлеб хороший, — говорит Дикон. — Сама пекла?
У плиты, снимая крышку с кастрюли, она отвечает:
— Я не люблю магазинный хлеб.
— Корка у него что надо. И тот яично-заварной пирог, что стоял у тебя в холодильнике в среду, — тоже домашний?
— Ага.
Она берёт заранее приготовленную миску с яичными белками и высыпает содержимое в кастрюлю.
— Что за суп варишь?
— Чечевичный с беконом и рублеными белками варёных яиц.
— Запах мне нравится. И от супа, и от тебя.
Подняв с прилавка полупустую винную бутылку и наливая, она говорит:
— В конце — несколько унций лучшего, что есть в Напе.
— Главное блюдо в духовке тоже пахнет великолепно.
— Свиная вырезка с печёным картофелем.
— Ты, дорогуша, подарок два в одном. И на кухне, и в спальне — умеешь и накормить меня, и выжать досуха.
Он подталкивает её, чтобы понять, уступают ли её озлобление и горечь хоть немного месту покорности или даже той безжизненной апатии, в которую жертва может укрыться, когда от какого-либо ужаса уже нет надежды спастись. Опасность есть и в чрезмерном упрямстве, и в чрезмерной уступчивости. Ей надо выглядеть так, будто она отступает от надежды, но ещё не стоит на пороге немедленной капитуляции, — достаточно возмущённой, чтобы хотеть его оскорбить, и достаточно испуганной, чтобы бояться спровоцировать его на нападение.
Доливая бутылку, она почти до краёв наполняет бокал.
— Ну что ж, шериф, чтобы насытить тебя, может, и час нужен, а вот чтобы выжать, подозреваю, не понадобится и минуты.
На этот раз Дикон не говорит, считает ли он её ответ забавным, оскорбительным или и тем и другим.
— Ты сейчас сама себе налила два бокала в один. Если выдуешь и это, получится уже четыре. Не распускайся.
Каберне, которое она налила из стоящей возле плиты уже пустой бутылки, на самом деле — виноградный сок. Не рискуя изображать пьяную речь, которая могла бы прозвучать неубедительно, она выбирает угрюмую дерзость — такую, которая наверняка покажется ему детской и хорошо согласуется с его убеждением, будто женщины — низшие существа, порабощённые своими чувствами.
— Может, лучший способ это пережить — вообще без сознания.
— Мне и самому иногда так больше нравится, — говорит он. — Для первого раза особенно. Не надо слушать, какую ты могла бы нести идиотскую чушь, не придётся всё время велеть тебе заткнуться. Я смогу лучше сосредоточиться на самом товаре, на всех его качествах. А когда проснёшься, всё окажется достаточно не таким, чтобы тебе показалось, будто в одну ночь у нас первый раз случился дважды. Только не раскисай. Если тебя вырвет до того, как отключишься, я заставлю тебя это сожрать, когда очнёшься.
Он — мерзость. Ненависть — слишком слабое слово для того чувства, которое он вызывает. Она подавляет любые признаки отвращения, стараясь выглядеть женщиной, ослабленной страхом и скорбящей по свободе, которую неизбежно потеряет, если он к ней переедет. Она держит бокал обеими руками, подносит его ко рту с дрожью, позволяя стеклу застучать о зубы, и только потом пьёт. До того, чтобы изображать ужас и пролить струйку по подбородку, она не доходит: она уверена, что белое платье ей ещё понадобится в будущем по тому или иному случаю, и не хочет покупать новое.
— Иди сядь, — говорит он.
— Мне и здесь нормально.
— Иди сядь и будь со мной собой.
— А какая я сейчас, по-твоему, если не сама собой?
— Изображаешь недотрогу.
— Я такая, какая есть.
— Нет, не такая.
— Ещё увидишь.
— Иди сядь. Расскажи, как у тебя день прошёл.
— Суп почти готов.
— Он томится. Не пригорит.
— Я не хочу…
— Я знаю, чего ты не хочешь. Как тебе кажется, не хочешь. Что делаешь вид, будто не хочешь. Иди сядь.
— Я имею в виду, не хочу, чтобы всё пошло наперекосяк. Ужин. Не хочу, чтобы ты разозлился.
— Ты не хочешь, чтобы я разозлился.
— Да.
— Это для тебя что-то новенькое, дорогуша.
— Я имею в виду — в ярость. Не хочу, чтобы ты впал в ярость. Я стараюсь ради этого ужина. Правда стараюсь. Пытаюсь… смириться с тем, что случилось, с тем, что есть. Это нелегко.
— Это может быть легко.
— Ну, а не получается.
Он пробует вино.
— А как ты себе представляешь меня, когда я очень зол?
— Не знаю.