Страница 36 из 220
Белден Бид мёртв уже двадцать четыре часа. Теперь его гробом стал Plymouth. Стёкла повылетали, впуская внутрь потоки земли, когда почву утрамбовывали. У преступного владыки округа Кеттлтон уже нет ни малейшей надежды когда-нибудь снова воссоединиться со своей шляпой.
Отложив второй сэндвич, Вида торопится во двор за федорой, пока её не подхватило и не унесло дальше. Ни единой капли крови её не запятнало. Хотя шляпу всю ночь и весь следующий день носило ветром туда-сюда, выглядит она такой же белой и так же безупречно держащей форму, как в тот миг, когда Вида впервые увидела её на голове Бида.
Опыт приучил её верить в знаки и предзнаменования. Федора — вещь скромная. Если бы Белден Бид не погиб от насилия, которое сам же по ошибке и обрушил на себя, в этой шляпе было бы даже нечто комическое. И всё же её безупречная сохранность, а также то, что сама природа при помощи ветра и ночи скрывала её от Виды до этого мгновения, придают ей зловещее значение.
Стоя во дворе, Вида вертит шляпу в руках и решает, что с ней делать. Тысячелетия назад, когда охотники уходили в дикие земли с луками и стрелами, убив оленя или фазана, они не только приносили мясо к столу, но и шили одежду из оленьей шкуры или украшали свои одежды птичьими перьями. Природу чтут тогда, когда мудро и без остатка используют всё, что она даёт.
Вдруг исполнившись решимости, Вида надевает шляпу. Сидит она идеально.
Когда-нибудь она может пригодиться. Просто чутьё.
Вида возвращается на крыльцо, в своё кресло, ко второму сэндвичу.
Каберне в бокале на ножке краснее самого неба. Вскоре после наступления темноты, когда поднимается ранняя луна, её призрачный свет скользит по скошенным граням чаши из резного хрусталя, превращая эти узоры в иероглифы, ожидающие прочтения.
Поворачивая бокал в руке, Вида вспоминает черноволосую женщину в ветхом доме восемнадцать лет назад и табличку во дворе, украшенную полумесяцами и звёздами.
Здесь открываются истина и будущее.
34
Что видит провидица
Стол горохово-супового цвета усеян пятнами других красок там, где поверхность выщерблена или исцарапана и сквозь настоящее проступает прошлое. Как и прежде, бумажные шторы на окнах опущены, хотя на этот раз безымянная провидица зажгла три свечи в стеклянных стаканчиках, тогда как раньше была только одна. Едва заметно мерцающие световые круги накладываются друг на друга на столе; отражаясь на потолке, их свет пляшет живее прежнего, складываясь в узор, наводящий на мысль о тайне, которая ждёт разгадки.
Книга — плата для провидицы, которую Вида принесла накануне, — лежит перед женщиной. Лёгкий сквозняк шевелит язычки пламени, и пальцы света скользят по мягкой обложке, будто некое призрачное присутствие умеет читать прикосновением, не раскрывая книги.
Сидя напротив десятилетней Виды через стол, провидица говорит:
— Ты была права, когда сказала, что эта книга злая и сердитая, что она хочет заставить тебя поверить в неправду.
— Но, — говорит девочка, — вы хотели то, что я ценю меньше всего. Не знаю, чем ещё я могла бы вам заплатить.
— О, этого более чем довольно, дитя. Не этой злой книжонки. Плата — в твоей способности распознавать гнев и ложь, которые она навязывает. Для меня уже великая награда — увидеть это в тебе.
Озадаченно Вида говорит:
— Кажется, я не понимаю.
— Однажды поймёшь. Душа у тебя, может быть, и старая, но сама ты ещё очень молода.
— Значит… вы всё-таки скажете моё будущее?
— Если ты уверена, что хочешь его услышать.
— Поэтому я и пришла в первый раз. Поэтому и вернулась дважды. Так вы пользуетесь хрустальным шаром, картами, чайной заваркой?
— Нет, дитя, ничего этого мне не нужно. Твоё будущее будет полно распрей и борьбы, утрат и скорби, сомнений и страха, и боли.
Вида молчит, ждёт. Наконец говорит:
— Ну и отстой.
После того как на лице провидицы мелькает и исчезает улыбка Моны Лизы, она говорит:
— Твоё будущее будет полно мира и утешения, любви и радости, надежды и стойкости, отрады и восторга.
После ещё одной паузы Вида говорит:
— Так что же из этого?
— Что именно?
— Ну, блин, это похоже на два разных будущих для двух разных людей.
— Это одно и то же будущее, милая. Всё это тебе предстоит испытать.
— Ладно, но…
— Но что?
— Я хочу сказать…
— Хочешь сказать?
— Я думала, будут… подробности. Ну там — какая борьба? Какая радость? Какая утрата? Какая любовь?
Книга в мягкой обложке исчезла. Вида не видела, чтобы женщина забирала плату. Более того, руки провидицы всё это время оставались под столом. Словно книгу смыло рябящими волнами свечного света.
— Не мне, — говорит провидица, — расписывать твоё будущее в мелких подробностях. Это тебе его расписывать. Если бы я его открыла, тебе оставалось бы не жить, а только играть роль, следовать сценарию.
Женщина кажется доброй, и Виде не хочется намекать, будто она либо мошенница, либо просто несёт вздор. Поэтому она может лишь сказать:
— Ну, теперь я, кажется, понимаю, почему вы не берёте за это деньги.
Загадочная улыбка появляется вновь, становится шире, и её сопровождает тихий смех. Руки женщины поднимаются и складываются на столе.
— Ты знаешь, что такое миф, Вида?
— Конечно. Очень-очень старая история о том, чего никогда не было, хотя люди когда-то думали, что было, или делали вид, что так думают.
— Ты умная девочка.
— Я много читаю. Мы с дядей телевизор не смотрим.
— Мифы — это не только истории. Это ещё и уроки. Очень давно, ещё до того, как началась известная история, когда наш вид был молод, мы действовали куда больше под влиянием чувств, чем разума. Это и сейчас опасная склонность нашего рода, человеческого рода, но тогда мы были ещё более детскими созданиями, чем теперь. Мы не были готовы к высшему знанию. Мы бы не поняли, если бы нас стали учить прямо. Ты следишь за моей мыслью?
— Ну… вроде как, наверное. Ладно.
— И потому, — продолжает провидица, — мифы были вдохновлены сначала для того, чтобы внушить людям мысль, что эта жизнь имеет смысл, а со временем — чтобы эта мысль окрепла и стала убеждением. На это ушли многие столетия, но спешить было незачем, потому что время в том виде, как его воспринимают люди, — иллюзия.
Хотя Вида — девочка, которой интересны многие странные вещи, её охватывает лёгкое раздражение. Она поджимает пальцы ног в ботинках, ёрзает на стуле и вздыхает.
— Тогда почему часы работают?