Страница 22 из 220
— Может, и боюсь.
Он отступает в сторону.
— Может, хочешь зайти на завтрак, Сиси?
Входя в дом, она спрашивает:
— Ты готовить умеешь?
— Понедельничный завтрак — дело особое. Понедельничный завтрак — это не про готовку.
Он закрывает дверь и идёт обратно по коридору.
Следуя за ним, она спрашивает:
— А про что тогда понедельничный завтрак?
Кухня обставлена в нарочито деревенском стиле. Узловатый сосновый стол, четыре стула с подлокотниками и зелёными подушками на завязках.
— Согрей стул, — говорит он.
Из шкафа он достаёт два высоких стакана и ставит на стол.
— Я праздную мимозами.
— А что празднуешь?
— Понедельник.
Он открывает холодильник.
— Понедельник — мой праздничный день.
Он вынимает с дверцы пакет апельсинового сока и несёт его к столу.
— А почему понедельник? — спрашивает она.
— Выходные — чтобы бабки делать. Понедельник — чтобы заниматься тем, ради чего я их делаю.
Наливая каждому по полстакана апельсинового сока, она спрашивает:
— А где ты по выходным работаешь?
— Везде понемногу, — отвечает он, открывая встроенный под столешницу винный холодильник и доставая бутылку охлаждённого шампанского. — Работаю тут и там, где придётся, где есть работа по моей части.
— И что это за работа такая?
— Такая, где платят много, а ты даже не вспотеешь.
— И сколько мне даётся попыток?
— Сколько тебе даётся попыток?
— Ну, угадать, чем ты занимаешься.
— Я уже сказал, чем.
— Поняла. Ты у нас человек-загадка.
Ему нравится, как это звучит.
— Точно! Я человек-загадка, Сиси Купер.
Он берёт кухонное полотенце рядом с раковиной.
Снова подойдя к столу, он молча пытается открыть шампанское. Проволочная уздечка, удерживающая пробку, устроена проще некуда, но он долго с ней возится, а потом с рычанием срывает и отбрасывает в сторону. Явно не в том состоянии, чтобы управляться с тяжёлой техникой.
Он выдёргивает пробку. Из горлышка тут же вырывается густая белая пена и течёт по бутылке прямо в полотенце.
Морган ухмыляется ей.
— Вот точно так же всё выглядит, когда кончаю
я
.
— Уже хвастаешься, — говорит она, пока он разливает шампанское.
Из хлебницы он достаёт упаковку булочек с корицей, покрытых глазурью и посыпанных пеканом. Разрывает упаковку и кладёт её на стол.
Он садится напротив. Они чокаются стаканами и отпивают мимозу.
— А что твои мать с отцом скажут насчёт шампанского?
— Они мне ни про мои понедельники, ни вообще ни про что не вякают. Знают, что лучше не лезть.
— Научи, как добиться от родителей такой лафы. Мои всё время ко мне цепляются.
— Хочешь знать?
— Мне
нужно
знать.
— Две вещи. Во-первых, они должны тебя бояться. Так бояться, чтобы на дверь своей спальни поставили засов, чтобы могли спать. Во-вторых, должны знать, что это не навсегда, что ты свалишь и больше не вернёшься.
— Твои родители правда тебя боятся?
— Ещё как должны.
— И как ты этого добился?
— Они не устанавливают правила, я не создаю проблем. Уже года три так.
Когда Морган вытаскивает из упаковки булочку с корицей, Вида спрашивает:
— А ты не боялся, что тебя куда-нибудь отправят на перевоспитание?
Он смеётся и машинально сжимает булочку, так что часть крошек сыплется на стол.
— Видишь ли, я сочинил историю, будто мой старик домогается меня с пяти лет, а она всё знала и позволяла ему это делать. Отрепетировал до одури, устроил им целое представление. Я был так убедителен, что они до усрачки боятся: вдруг я в одно прекрасное воскресенье зайду в их чёртову церковь и заору об этом на весь зал, во всех мерзких подробностях, переверну их скучную жизнь и ту репутацию, которой они так дорожат.
Откусив половину булочки и энергично жуя, он слушает, как Вида говорит:
— Ты их правда ненавидишь.
С набитым ртом он отвечает:
— А почему мне их не ненавидеть?
— Они тебя били?
Он шумно сглатывает.
— Да хрен там. Эти два слабака и пальцем меня тронуть не
посмели бы
.
— Я имею в виду, когда ты был маленький.
— Они же приволокли меня в этот больной мир, разве нет? Этого уже довольно, чтобы их ненавидеть, как думаешь?
— Мир и правда дерьмовый.
— По всем шести статьям. Я не просил себя рожать. Они натрахали меня в этот мир, командовали мной, таскали в церковь, пытались слепить из меня такого же коленопреклонённого, как они, и то, что я сделал с этими двумя ничтожествами, — это ещё не половина того, чего они заслужили.
Хотя Вида и ожидала, что Морган окажется трудным подростком, этот мальчишка зашёл гораздо дальше, чем она предполагала, будто прибыл на Землю с тёмной стороны луны. Попасть в этот дом, возможно, оказалось куда проще, чем выбраться из него невредимой.
— Всё нормально, Морган. Я понимаю, о чём ты, но сама я пока до такого не дошла. Я про
моих
паршивых родителей. Надеюсь, когда-нибудь жизнь им врежет, но не я буду это делать. Я просто хочу уйти и оказаться подальше.
Он пристально смотрит на неё, доедая булочку и запивая её мимозой. В кухне полумрак, но зрачки у него крошечные, словно он стоит на ярком солнце, — видимо, из-за той дряни, с которой и начал этот свой праздничный день. Мир, должно быть, кажется ему куда темнее, чем ей.
— Хочешь, я их для тебя уберу? Ты в это время будь где-нибудь с алиби. Я всё проверну — как призрак, без следа.
— Господи, — говорит она.
— Я серьёзно.
— Похоже, что серьёзно.
— Абсолютно серьёзно.
— Это было бы нечто.
— Правда ведь? Вот это было бы нечто, а?
Его несёт. Какая бы дрянь ни подняла его сейчас на восемь миль над землёй, она делает его непредсказуемым и опасным.
Выдерживая его взгляд, Вида начинает дышать чаще и поверхностнее — будто его предложение её возбуждает.
— Дай мне подумать.
— Подумай. Я тут для тебя.
— Для меня никто никогда не был.
— Теперь есть. У каждого из нас есть то, что нужно другому. Разве нет?
— Ещё никто не был так прав.
— Звонок звенит — и вот ты стоишь на пороге. Как так выходит?
— Я видела тебя во дворе. Видела, как ты тренируешься.
— Ты просто звонишь — и вот ты уже здесь.
Подливая апельсиновый сок, она говорит:
— Всё случается потому, что должно случиться. Так же, как я всё время видела тебя во дворе.
Он доливает шампанское.