Страница 16 из 220
Эта новость предполагает столь чудовищный заговор, что Вида не поверила бы в него, будь вестницей кто-то иной, а не эта тихоголосая женщина, чьё смятение очевидно, но крепко взято под контроль. И в то же время в самом глубоком завитке наутилуса, которым является её сознание, она давно подозревала, что смерть Хосе не была тем нелепым несчастным случаем, каким казалась. Хосе был харизматичен, умел организовывать людей, рождён был вести за собой, и правда была на его стороне — а значит, он представлял угрозу для некоторых влиятельных людей.
— То есть дротик с транквилизатором, как для диких животных.
— Вроде того, только не совсем. Если его хотели убить, это был не транквилизатор. Какой-то токсин, возможно, быстродействующий нервно-паралитический агент.
— Ты сама себя слышишь?
Анна встречает её взгляд.
— Да. И мне самой страшно. Я так мало знаю — и всё же знаю слишком много.
— Если там был дротик с иглой, он у твоего отца?
— Скорее всего, нет. Он вошёл в мышцы вокруг шейных позвонков. У Хосе, вероятно, сразу отказали ноги — из-за параплегического спазма. Дротик, может быть, выскочил, когда он падал. Выпал, его затоптали, сломали, отпихнули в суматохе.
— Или кто-то понимающий быстро подобрал его и сунул в карман, — говорит Вида. — Кто-то из тех, кто стоял на сцене.
— Теперь возможно всё, — говорит Анна, и кажется, что её флюоритовые глаза становятся не такими синими, уходят в более тёмный фиолетовый.
Не в силах больше усидеть на месте, Вида рывком встаёт с кресла-качалки. Идти ей некуда. Она подходит к перилам и смотрит в сторону могильного камня дяди.
— Я была там. Выстрела я не слышала.
— Пневматическая винтовка стреляет очень тихо.
— Где был стрелок?
— Должен был находиться позади Хосе. Но если бы это был кто-то на ступенях, остальные увидели бы, кто это сделал.
Вида кивает.
— Значит, это был кто-то в здании суда.
— Не из Кеттлтона, — говорит Анна. — С модифицированной пневматической винтовкой такого рода, да ещё и с одним настолько точно положенным выстрелом — это мог быть только профессионал, да ещё дьявольски меткий.
Виде приходит ещё одна мысль.
— Выстрел рассчитали так, чтобы казалось, будто Хосе потерял равновесие именно в тот миг, когда в него попали бутылки с водой, брошенные теми ребятами. Они были частью этого. Или их использовали, а они сами не знали, что их используют.
Это осознание ведёт к другому, ещё более страшному. Но прежде чем Вида успевает произнести его вслух, её гостья встаёт с кресла-качалки.
— О боже.
Пока темнота медленно насыщает восточную часть неба, а закат окрашивает уходящий день в кораллово-розовые и шафраново-золотые тона, белая пума — та, кого зовут Азраил, — выходит из высокой травы к югу от дома и останавливается на подъездной дороге, чтобы оглядеть луг, дом и двух женщин на крыльце.
19
Вести от мёртвых
Здесь, в этом безрадостном июле, когда со смерти Хосе ещё не прошёл и месяц, Вида, стоя на крыльце рядом с Анной Лагаре, не может не думать о том, что, если явление белой пумы и есть знак надвигающейся смерти, предупреждение пришло слишком поздно. Хосе уже в могиле, и никто не отвалит от неё огромный камень, и никакое яростно сияющее небесное существо не возвестит воскресения.
Тело большой кошки гибкое и гладкое, ноги мускулистые, морда плоская, уши настороженно подняты. Длинный хвост густо покрыт шерстью, тяжёл и служит ей для равновесия, когда она крадётся, мчится, прыгает, карабкается. Острые крючковатые когти втянуты в мягкие подушечки лап, но в любой миг могут вырваться наружу и вспороть добычу, хотя её сородичи обычно убивают одним точно рассчитанным укусом мощных челюстей. В сгущающихся сумерках её блестящая белая шерсть словно светится изнутри.
Дядя многому научил Виду о пумах и вообще о кошках, чтобы она относилась к ним с должным уважением. Она не поклоняется самой Природе и ни одному из её созданий, как египтяне четыре тысячи лет назад поклонялись богине-кошке наряду с другими божествами. В той далёкой стране и в ту далёкую эпоху, когда умирала домашняя кошка, члены семьи в знак скорби сбривали себе волосы. Обычно кошку мумифицировали, а нередко мумифицировали и мышей, чтобы положить их с ней в гробницу — как пищу для следующей жизни.
Вида настолько поражена видом этого огромного зверя-альбиноса, что понимает, почему люди способны приписывать подобному существу сверхъестественные силы, особенно в те времена, когда чувствуют, что институты, на которые они привыкли опираться, их подводят. Желание мира и жажда прикоснуться к чему-то запредельному в этом мире войны и настойчивого нигилизма — желание человеческое и здравое.
— Это всего лишь пума, — говорит Анна. — При всех историях, которые о ней рассказывают, это всего лишь пума.
По тому, как это сказано, Вида понимает: Анна не почувствует себя в безопасности, пока не окажется в дороге. Более того, возможно, она подозревает, что даже милый городок в Техасе слишком близко, чтобы оградить её от сил, действующих в Кеттлтоне. Хочет она того или нет, а перед собой она видит знамение.
Большая кошка проходит к середине лужайки и всматривается в тропу, ведущую к могиле дяди Огдена. Помедлив, но уже не проявляя к этому дому никакого интереса, она продолжает путь на север, в нескошенный луг. Кораллово-золотое прежде небо теперь уподобляется пылающей печи, выцветшая за лето трава кажется охваченной огнём, который не в силах её пожрать, и Азраил не просто удаляется вдаль, а словно растворяется в сумерках — белое туманное пятно, испаряющееся в сгущающемся мраке.
Вида возвращается мыслью к тому, что поняла, когда решила, что мальчишек, бросавших бутылки, использовали в нападении на Хосе, знали они об этом или нет.
— А он вообще сломал шею?
Всё ещё глядя туда, где исчезла пума, Анна отвечает:
— Когда я увидела колотую ранку, я дальше его не осматривала. Тот сотрудник скорой, который первым подбежал к нему, сказал, что шея у него была вывернута под невозможным углом, но это лишь его слова.
— Возможно, ему заплатили, чтобы он так сказал.
— Возможно. Сердечный приступ для такого молодого человека, как Хосе, не подошёл бы. В самоубийство никто бы не поверил. Любой несчастный случай — падение с подвальных ступенек, пожар в доме — вызвал бы подозрения. Но если несчастный случай происходит на глазах у тысячи свидетелей, кто станет его оспаривать?
Вида выговаривает своё последнее прозрение вслух: