Страница 15 из 220
Мотоциклистка ставит байк на подножку, оставляет шлем на Big Dog и подходит к ступенькам. Ей лет двадцать с небольшим; молодая блондинка со свежим лицом и глазами сине-лилового оттенка, как у отполированного флюорита. Вида уже видела её раньше, но не может вспомнить где и когда.
— Я Анна Лагаре. Мой отец, Герберт, держит похоронное бюро. Я бы позвонила заранее, но у меня нет вашего номера.
— Его почти ни у кого нет. Поднимайтесь.
Когда Анна Лагаре устраивается во втором кресле-качалке, она говорит:
— Здесь красиво. Для человека тут есть всё, что ему вообще может понадобиться.
— Даже больше чем достаточно, — соглашается Вида. — Это наполняет тебя.
Гостья смотрит на ладони. Они кажутся чистыми, и всё же она проводит левой по правой, правой по левой. В ней есть что-то не от мира сего, словно какое-то заклятие вынудило её прийти сюда и теперь она ждёт, когда ей откроется цель этого прихода. Помедлив, она говорит:
— Мой отец готовил тело Хосе Ночелобо.
— А десять лет назад — тело моего дяди.
Анна Лагаре столь же прямолинейна, сколь и тихоголоса.
— Вы не пришли на прощание.
— Нет.
Гостья поднимает взгляд от своих рук.
— А потом я видела вас на кладбище, когда Хосе… когда его опускали.
— С закрытым гробом я ещё могла справиться.
Анна обхватывает себя руками, пряча кисти между плечами и туловищем.
— Люди говорят, он был так счастлив… то, что было между вами.
Вида откладывает книгу на столик между креслами.
Кивнув так, словно они только что о чём-то условились, Анна смотрит мимо крыльца — на свой мотоцикл. Кофры турера, должно быть, полны, потому что к задней части сиденья притянут ремнями чемодан.
— Думаешь, всё хорошо, всё идёт себе тихо и удобно, а потом что-то случается — и ты видишь правду, и уже даже не узнаёшь, где находишься.
— Чего именно ты не узнаёшь?
— Хотя бы Кеттлтон. Он ведь уже не тот, правда?
— Не тот.
— И никогда больше не станет прежним, верно?
— Верно.
— Раньше это место никогда не было прежде всего про деньги. Даже если бы я чувствовала себя здесь в безопасности, мне этого уже не хочется. Я уезжаю. У меня есть подруга в Техасе, в одном городке — не маленьком, но и не таком уж большом. Она говорит, там всё больше похоже на то, как было раньше.
Интуиция ведёт Виду, как по натянутому высоко над землёй канату; она замерла между шагами, жаждет узнать — и боится заранее представить то, что сейчас прозвучит. В этом мгновении сходятся прошлое и будущее: прошлому предстоит обрести объяснение, а будущему — сложиться из этого объяснения.
После недолгого молчания Анна говорит:
— Тут ничего не поделаешь. Ничего такого, за что на тебя не обрушился бы ад.
— Что не поделаешь?
— На вашем месте я бы хотела знать, даже если бы ничего не могла с этим сделать. Хотя бы затем, чтобы жить дальше. И чтобы не довериться не тем людям, не отдать по неведению свои дела в руки тех, кто это сделал.
— Кто? Кто и что сделал?
— Просто поймите: если вы решите, что можете что-то предпринять, вас раздавят.
— Скажи мне, Анна.
— Для них ты ничто. Обещай мне.
Чтобы заставить женщину продолжать, Вида говорит:
— Обещаю. Меня уже раздавили. Больше не хочу.
— Тогда вы знаете, что мой отец ещё и окружной коронер.
— Да.
— Он должен был проводить вскрытие Хосе Ночелобо.
— Да.
— Только он его не проводил.
Жди, не думая, ибо думать ты ещё не готова,
— говорит себе Вида.
— Санитары привезли тело без десяти пять в тот день, — продолжает Анна, — и папа расписался за приём. Я готовилась ему помогать. Я не делаю вскрытия, но я лицензированный мортициан. Пока я раскладывала инструменты, он начал осматривать объект, первым делом — повреждение шеи. Он всегда говорит во время работы, надиктовывает, что видит. И вдруг замолчал и накрыл труп. Покойного. Простите. Хосе. Папа накрыл Хосе и сказал, что он слишком важен для города, слишком уважаем, и потому мы не можем ограничиться ничем, кроме самого тщательного посмертного исследования. Он хотел найти тех санитаров, которые везли тело, поговорить с ними. Сказал, день был длинный, он слишком устал и не сможет сделать работу как следует. Он отвёз Хосе в холодильную камеру и отложил вскрытие до утра.
Вида ждёт. Тени становятся длиннее, воздух — прохладнее, а небо на востоке темнеет, уходя в более глубокую синеву.
Анна выпускает руки из-под плеч и начинает медленно водить ладонями от плеч к локтям и обратно, вверх-вниз, вверх-вниз, словно зябнет и пытается согреться. Её взгляд по-прежнему прикован к мотоциклу. Ясно, что ей не хочется здесь быть. Ей не терпится выехать на дорогу. Но, несмотря на молодость, в ней, похоже, нет того современного склада ума, который позволил бы начать новую жизнь, просто уехав из прежней и оставшись соучастницей лжи.
— Мой отец не судебно-медицинский эксперт, он просто коронер, но правила работы с уликами он соблюдает. Я никогда не прикасаюсь к… к объекту вскрытия. Разве что помогаю отцу перевернуть человека на столе. Но это был Хосе. То есть у меня в выпускном классе он вёл историю, ещё до того, как стал директором. Его все любили. У меня, ну… было на него что-то вроде девичьей влюблённости. Он был таким молодым, и вдруг его не стало. Это потрясло меня, поведение отца было странным, и
это был Хосе
— так что, когда я осталась одна, я вошла в холодильную камеру и откинула саван.
Анне нужна пауза.
Вида ждёт.
— Я посмотрела ему в лицо, — продолжает Анна. — Повернула ему голову, как перед этим повернул отец, и увидела то, что, должно быть, увидел он. Рану.
— Рану, — повторяет Вида.
Эти два слова отдают тем привкусом, какой бывает, когда оближешь порезанный бумагой палец.
— Должно быть, это была пневматическая винтовка, — говорит Анна. — Не пистолетик для пульки. Там была колотая рана, как от иглы.
— От шприцевой иглы?
— Да. Ранка успела затянуться сама. Её легко можно было проглядеть, если бы не одно обстоятельство: удар пришёлся с такой скоростью, что полопались капилляры, и кровь сразу пошла в окружающие ткани. Синяк был с десятицентовую монету, а в центре — маленькая точка.