Страница 120 из 220
Сейчас такое время в истории, когда лучше перетерпеть нынешнее дерьмовое лихолетье и верить, что оно не будет длиться вечно. Правящий класс Америки прогнил от дурных и глупых людей, которые презирают низшие слои, богатеют, имея дело с врагами страны и одновременно обедняя собственных сограждан, а молодых мужчин посылают на войну ради смутно определённой цели, да ещё и по таким правилам ведения боя, при которых победить невозможно, — оставляя тех, кто сражается, униженными. Пока люди получше и помудрее не сдёрнут страну с дороги к гибели, Сэм Крокетт встречает будущее с надеждой и благодарностью, напоминая себе каждое утро и каждый вечер, что жизнь коротка и проходит, как тень.
Восемнадцать лет назад гадалка сказала ему, что ему предстоит пережить время великого страдания и скорби. Как же она была права. Но она сказала и другое: за этой долиной бедствий он обретёт счастье большее, чем знал прежде. Может быть, так и будет. На данный момент, если жизнь уже не станет лучше, чем есть, — и этого вполне хватит.
Бледно-серый свет отмелью ложится на хребет-дракон восточных гор, когда он сворачивает с окружной дороги направо и начинает подниматься вверх. Деревья по обе стороны грунтовой подъездной дороги отступают влево и вправо, охватывая большой луг, в глубине которого стоит одноэтажный дом со светящимися окнами.
Почему-то, хотя на нём нет ни шпиля, ни витражей, этот дом напоминает ему церковь. Это впечатление Сэм воспринимает всерьёз. Он считает возможным, что обряды невинности, смиренные повседневные привычки и доброе разделение простой жизни, которые и придают ей смысл, если совершать их часто и долго, способны сообщить дому освящённое качество. Он знал такие дома; знал он и их противоположность — места, которые человеческая порочность так запятнала, что аура зла омрачает там каждую комнату, даже когда горит весь свет.
На крыльце и ступенях, экипированные для гор, ждут четыре тёмные фигуры. Дверь дома распахнута за их спинами так, будто они только что завершили некое омерзительное осквернение самых священных его пространств. Картина, которую они собой являют, пробирает Сэма до холода. Он чувствует: этот поиск не похож на все остальные, к которым когда-либо вызывал его Гален Вектор.
Во дворе стоят два внедорожника. Он подгоняет свой Lincoln Navigator и останавливается рядом.
К тому времени, как он подходит к задней части машины, неся основной поводок, все четверо уже спускаются с крыльца и подходят к нему. Вектора Сэм знает достаточно хорошо, чтобы презирать, Тротта — достаточно хорошо, чтобы испытывать к нему отвращение, а каменнолицых братьев — только настолько, чтобы недоумевать, какое существо могло породить и вырастить их.
Вектор редко участвует в таких поисках лично, но к этому экипирован полностью. В нём чувствуется напряжённость взведённого оружия, будто некая обида привела его в ярость и он жаждет возмездия. Когда Сэм открывает заднюю дверь и зовёт Шерлока, Уимзи и Марпл, Вектор говорит:
— Это твои лучшие собаки? Я велел привезти лучших.
— Ты их знаешь, знаешь, на что они способны, — отвечает Сэм. — Лучше нет. А что за охота?
Собаки выпрыгивают из внедорожника и встают по стойке смирно. Тяжело дыша от возбуждения, они смотрят на собравшихся мужчин, на луг, на дом.
Основной поводок заканчивается кольцом из нержавеющей стали, к которому через собственные кольца прикреплены три дополнительных поводка. Пока Сэм присаживается, чтобы пристегнуть первый из трёх к шлейке Шерлока, Вектор говорит:
— Женщина, которая живёт здесь одна, пропала.
— Речь о пропавшем человеке? Это дело для шерифа.
— Только не в этот раз.
— Почему?
— Лучше тебе не знать.
Закончив третье из трёх креплений, Сэм выпрямляется во весь рост.
— Лучше для кого?
— Для тебя.
— Что-то я так не думаю.
— Я плачу тебе не за то, чтобы ты думал.
Хотя солнце ещё не показалось, прилив утреннего света уже переливается через восточные горы, превращая редкие облака из белых в кораллово-розовые.
Сэм смотрит на каждого из четырёх мужчин: в их тёмные лица входит цвет, а в глаза — заёмный свет. Он не из их клуба. Для них он инструмент, и не более того. Он всегда это знал. Раньше он считал, что он слишком ценный инструмент — он и его собаки, — чтобы возникла хоть какая-то опасность, что от него по той или иной причине избавятся.
У каждого через плечо перекинут AR-15, но это не новость. Всякий раз, когда они отправляются искать слухи о мет-лаборатории или плантации травки, хотя намерены всего лишь обнаружить её для шерифа, всегда есть шанс, что конкуренты, которых они собираются выселить, их заметят и ответят. А чем глубже они уходят в эти горы, тем больше вероятность наткнуться на пум, не говоря уже о медведях такой величины и свирепости, что баллончик с отпугивающим спреем, внушающий чувство безопасности в общественном кемпинге, там, в глуши, кажется до смешного недостаточным.
Фрэнк Тротт берёт на себя труд объяснить, в чём ставки.
— Кто эта сука и чего она там натворила, тебя не касается. Но она, может, знает кое-что такое, что очень даже касается мистера Терренса Бошварка. Даже такой чёртов отшельник, как ты, обязан знать это имя.
Собаки тихонько поскуливают, не в силах дождаться начала.
— Она, может, что-то знает. А если и знает — что тогда? — спрашивает Сэм.
— Нет такого человека, которого нельзя было бы купить, — говорит Тротт. — Какой бы праведной Вида себя ни считала, у неё есть цена, за которую она согласится, особенно если цена за то, чтобы
не
согласиться, до усрачки её напугает.
— А если эта Вида скажет, что ничего не знает? Вы ей поверите? Как вы сможете понять, что она говорит правду?
Сняв солнцезащитные очки и открыв глаза цвета бренди, Гален Вектор говорит:
— Сэм, мне нравится думать о тебе как о друге семьи. В трудные времена друг семьи хочет помочь чем может. Он не хочет устраивать чёртовы дебаты. Эти собаки понимают, как тут всё устроено. Эти прекрасные собаки готовы бежать. Ты должен быть готов не меньше, чем они. Иначе быть не может. Война, которая тебя пережевала и выплюнула, и война здесь и сейчас — это одна и та же война, просто эта ведётся не с таким шумом. Мы найдём её — и тебе сверху к почасовой оплате будет жирная премия. Скажем, пятьдесят тысяч.
Сэму уже дали понять: если его нельзя купить, значит, им можно пожертвовать. Поскольку ему ещё не надоела жизнь и у него есть долг перед собаками, он уступает.
— Ну вот, это уже совсем другое дело.