Друг в ненастье

— Ну… мне пора обратно на вечеринку.

В одних чёрных носках — как артист в похабном мужском фильме 1950-х, занесённый во времени в новый век, — он пересёк комнату, открыл дверь и вышел в коридор второго этажа.

Спайк, Харпер и Бенни последовали за ним вниз по чёрной лестнице на кухню.

Ламберт остановился у одного из островов: шеф-повар завис над серебряным подносом, раскладывая палочки цукини, обваленные в крахмале батата и пармезане перед тем, как их обжарили во фритюре. Ламберт взял одну палочку, откусил кусок, прожевал, сглотнул и сказал:

— Великолепно.

Он направился к ближней из двух распашных дверей — той, что вела не в буфетную и дальше в столовую, а в коридор, соединявший несколько залов, где веселились гости.

Ламберт ещё не успел дожевать цукини, как Чаз Шамплен и его команда замерли и затихли, словно манекены в диораме. Все взгляды следили за адвокатом, пока он неторопливо выходил из кухни, держа палочку цукини в руке; и никто, казалось, не замечал Бенни и его спутников, когда те прошли через другую распашную дверь.

В столовой справа широкая арка выводила в коридор, но они пошли не туда: к дальней двери, ведущей в огромный вестибюль, где на лестнице ждали шоу-герлз. Бенни слышал, как рёв разговоров по дому затихает волнами — там, где адвокат с голой задницей шествовал среди гостей с палочкой цукини в руке.

Когда Бенни вслед за Спайком и Харпер Харпер вышел из дома, Rolls-Royce, занимавший почётное место у парадного подъезда, уже сменился их Ford Explorer. Один парковщик выполнял роль наводчика и выкрикивал команды. Команда парней сорвалась с места: распахивали двери, заводили двигатель. Будь у них щётки-смётки, они бы, наверное, ещё и дорожку перед ними подмели.

Как и в прошлый раз, по бокам от дружков по судьбе оказались двое бодрых мимов. Теперь они уже не боролись с несуществующим ветром: вместо этого двигались боком, полируя невидимые стеклянные стены, якобы окружавшие дорожку к выходу.

Подходя к Ford, в тот миг, когда десять музыкантов вдруг нестройно оборвали мелодию, Бенни оглянулся и увидел: из дома в великой спешке вываливается яркая стая женщин в роскошных платьях и на ходулях-каблуках; они шатались и цеплялись за мужчин в смокингах, чтобы не упасть.

Харпер юркнула на заднее сиденье, Бенни забрался вперёд, на пассажирское, Спайк-крэггл втиснулся за руль, благодарные парковщики захлопнули двери раз-два-три — и где-то в доме Оливер Ламберт как раз начинал осознавать, что он голый, если не считать чёрных носков, при этом он не помнит, как снимал с себя одежду, и не имеет ни малейшего понятия, зачем вообще это сделал.

Покидая вечеринку века, Бенни вспоминает ужас на Виселице директора

Итак, после напряжённого вечера кока-колы с аспирином и превращения однодолларовых купюр в оригами-зверюшек, придя к пониманию, что у них есть моральный долг положить конец страданиям Прескотта Гэлсбери, теперь уже известного также как «Багбой», мальчик-жук, Бенни и Юрген — а Менгисту Гидада в своей отдельной комнате — следующей ночью были разбужены возбуждёнными, но далёкими голосами и двумя приглушёнными звуками, которые могли оказаться выстрелами из дробовика. Поспав едва ли больше часа, они вылетели из постелей и бросились к окнам, откуда увидели несколько лучей фонарей, прочёсывающих ночь в окрестностях лаборатории миссис Кэтрин Бэйнберри-Смит.

С пугающей синхронностью они натянули тёмную одежду, отщёлкнули защёлки на окнах и одновременно оказались у массивной, раскидистой сосны, стоявшей в пятидесяти ярдах от Дома Фелтхаммер. Небо, как и накануне, украшал серп луны, но на этот раз он казался Бенни не ухмылкой Чеширского кота, а лезвием для жатвы. Четверо или пятеро преследователей ушли дальше лаборатории, и теперь их лучи резали тьму по последнему краю луга, двигаясь к роще серебристых пихт, известной как Виселица директора.

— Я не тешу себя иллюзией, будто мы не в настоящей опасности, — сказал Менгисту. — Мы в смертельной опасности. Кто-то из нас этой ночью может погибнуть.

— Один или все, — сказал Юрген Спир.

— Или никто, — сказал Бенни. — Мы все можем жить долго и процветать.

— Полагаю, это крайне маловероятно, — сказал Менгисту. — Я не фаталист, Бенджамин, я всего лишь реалист. Поэтому я и принёс с собой этот аэрозольный баллон инсектицида Spectracide, который сегодня днём освободил из кладовки с уборочным инвентарём в нашем общежитии. Сопло выставлено на «СТРУЯ», а не на «РАСПЫЛЕНИЕ», и обещает дальность от двенадцати до пятнадцати футов. Не думаю, что это убьёт гибрид человека и насекомого размером с Гэлсбери. Однако если несчастное существо нападёт с намерением нас сожрать, у меня есть основания полагать, что это его отпугнёт и даст нам время убежать — с не задетыми конечностями и честью.

— Десять месяцев назад, — сказал Юрген, — мне удалось стащить этот поварской нож с кухни и спрятать под разболтанной половицей у себя в шкафу. Я не знал, на кой чёрт он мне понадобится, но понимал: рано или поздно моё выживание будет зависеть от того, есть ли он у меня. Просто я не думал, что это окажется что-то настолько странное, как Багбой.

— Если Spectracide не сумеет его отпугнуть, — сказал Менгисту, — тебе, Юрген, придётся пустить в ход свой столовый прибор и полосовать то, что покажется самой уязвимой частью анатомии гибрида. У тебя есть шанс проявить величайший героизм, но я не завидую тебе настолько, чтобы обменять мой инсектицид на твой нож.

Их лица, в основном затенённые тусклым лунным светом, который пробивался к ним через просветы в сосновых ветвях, Юрген и Менгисту устремились на Бенни — выжидающе.

— Сегодня, — сказал Бенни, похлопывая себя по карманам куртки, — я купил в школьном буфете четыре шоколадки. Clark Bar, Almond Joy, батончик Hershey’s и чашечку Reese’s. Понимаете, я много думал и решил: когда Гэлсбери сказал: «Накорми меня», он не обязательно имел в виду нашей плотью и кровью. Я надеюсь, он ещё достаточно человек, чтобы любить сладкое. Если мы сможем с ним подружиться, ну, знаете… может, убедить его объединиться с нами, тогда у нас появится шанс как-то вывести его на прессу, чтобы разоблачить преступления — зло — директора, его жены и самой Академии Брайарбуш.

Друзья довольно долго молча смотрели на него, а потом Юрген сказал:

— Чувак, да ты, конечно, шагаешь под ритм другого барабана.

— Мне нравится быть на позитиве, всем давать аванс доверия, кем бы они ни были и чем бы ни были.

— Меня больше всего впечатляет, что ты дотянул до тринадцати, — сказал Менгисту.