Страница 76 из 209
дома, которые ты продал, вместе взятые. Ты — безвестность, пустячник, мелочёвщик, и меня до глубины души бесит, что я потратил целый день, организуя твоё стирание.
— Знаешь, не всё крутится вокруг тебя, — одёрнул его Бенни. —
Это
не про тебя.
— Не будь идиотом. Это
только
про меня, — сказал Ламберт. — Ты пришёл ко мне. Я к тебе не приходил. Ко мне приходят все. Твой отец был запойным пьяницей, а твоя мать —
souillon
, распутная потаскуха, и ты — всего лишь последствие их взаимного опьянения.
У Оливера Ламберта была неиссякаемая энергия для препирательств и для словесной травли — и, вдобавок, богатейший словарь. Он бы продолжал порочить, поносить и клеветать задолго после того, как Бенни, обессилев, ушёл бы из этого разговора. Поэтому Бенни сказал только:
— Ты не хороший человек.
И на этом закончил.
Ламберт раздувался от гордости, услышав это обвинение.
— Я бы предпочёл умереть, чем быть хорошим. Хорошесть — убежище дураков. Смирение — для лузеров. Это суровый мир, и эффективно управлять им могут только суровые люди. Что бы ты ни пришёл у меня вымогать, тебе это не удастся, мелочёвщик вроде тебя. А теперь
убирайся
.
Почти невероятно, но Оливер Ламберт настолько увлёкся тем, чтобы унижать Бенни, что, кажется, почти забыл о семифутовой башне смокинговых мышц, которая утащила его из кухни и усадила на кровать.
Башня спросила:
— Они?
Ламберт перевёл взгляд с Бенни на Спайка.
— Что?
— Ты сказал: если бы увидел хоть фотографию моего друга, ты бы «предложил им, что это ошибка — тратить время и силы» на него. Они — это кто?
То, что Бенни свёлся к простому «ты не хороший человек», похоже, убедило Ламберта: значит, можно и Спайку дерзить. Он поднялся с кровати.
— Вы понятия не имеете, с кем связались. Если не хотите, чтобы вас арестовали, посадили, держали без права залога и предъявили обвинение как угрозе национальной безопасности — убирайтесь к чёрту из моего дома.
Это было ошибкой.
Левой рукой Спайк схватил Ламберта за горло и поднял над полом так, словно тот весил фунтов пять-десять. Потом — так, как может только крэггл, — он вырастил руку вместе с рукавами рубашки и пиджака до длины футов в шесть и поднял адвоката к потолку, легко стукнув его головой о штукатурку.
Пока на лице Ламберта боролись ужас и изумление, он обеими руками вцепился в запястье нападавшего, но без толку. С высоты он глянул на Харпер — и не подмигнул; на Бенни — и не скривился; на Спайка — и выдавил:
— Гх…
— Ты всего лишь курьер с завышенной самооценкой, — сказал великан. — Скажи мне, кто решил стереть карьеру и счастье Бенни. Скажи, как им удалось принудить таких людей, как Хэнди Дюрок, сыграть против него. Быстро и по делу — или я сожму так, что кровь брызнет из глаз, мозги потекут из ушей, а голова отскочит.
Бенни почти был уверен: угроза не искренняя, это просто запугивание. И всё же он сказал:
— Э-э… Спайк?
Великан посмотрел на него с лёгким раздражением, и Бенни добавил:
— Ну, я обязан был спросить.
Болтаясь на конце вытянутой руки, Оливер Ламберт вынужден был выдавать нужные сведения сквозь стиснутые зубы: Спайк давил прежде всего снизу, под подбородок, а не обхватывал горло. Ламберт говорил немного как Дональд Дак, но по тембру было ясно: это не раздражение, как у знаменитой утки перед очередным срывом, а страх.
Когда Спайк получил ответы на вопросы, он сказал:
— Олли, дружище, поскольку я душа великодушная, я склонен оставить тебя в живых и ограничить твою боль унижением. Снимай одежду.
Подвешенный мужчина выразил ужас и нежелание — и ладонь, удерживавшая его, выросла; толстые пальцы расползлись по лицу, как лепестки распускающегося цветка. Не нужно было слов, чтобы стало ясно: запечатать ему рот и нос будет нетрудно, и палач потом не будет ворочаться ночью от сожалений.
Ноги Ламберта болтались, как у мальчишки, висящего на ветке. Он кое-как стащил смокинговый пиджак — тот слетел на пол. Снял камербанд, развязал галстук, разодрал рубашку с жабо, провозился с запонками — всё это падало вниз. Брюки соскользнули по удивительно тонким кривоватым ногам, но зацепились за туфли.
Спайк резко отпустил его. Ламберт грохнулся на пол с тем же звуком, что и мешок картошки, только куда менее грациозно.
Пока опухшая рука и вытянутая рука возвращались к прежнему виду, великан сказал:
— Милая леди, вам, пожалуй, стоит отвернуться.
Улыбка Харпер подсказывала: она ожидает много смешного и ничего такого, что могло бы её оскорбить.
Бенни понимал: радоваться унижению тщеславного, заносчивого Ламберта недостойно. Хотя он и был хорошим, даже если кто-то считал его слишком хорошим, святым он себя никогда не называл. Он не отвёл взгляда.
Сняв обувь и отшвырнув спутанные брюки, Ламберт стянул майку и остался в красно-чёрных трусах с узором «арлекин», дрожа и не понимая, что происходит. Ухоженный загар теперь лежал на мертвенной коже, делая её тускло-серовато-бронзовой.
— Хватит, — сказал он, изображая вызов.
Нависая над ним, Спайк проделал трюк «вот смотрю я на тебя, малыш» — на этот раз обоими глазами.
Издав тонкий вскрик — словно за мгновение сбросил сорок пять лет и поменял пол, — адвокат отшатнулся на два шага и упёрся в стену.
С глазами, выдвинувшимися на волокнистых стебельках и качавшимися, как кобры в дюйме от лица Ламберта, Спайк сказал:
— Если мне придётся снимать с тебя эти модные трусики самому, я схвачу не одну ткань — я сорву всё, что попадёт в кулак. Вуаля: эсквайр становится евнухом.
Подумав, хозяин всё-таки выскользнул из трусов.
Глаза втянулись обратно в глазницы. Тяжёлые веки наполовину прикрыли их. Спайк наклонил лицо к лицу Ламберта.
У адвоката дыхание рвалось хриплыми клочьями, пока мучитель обеими руками держал его голову и поворачивал набок, шепча ему в ухо что-то, совсем не похожее на нежности. Когда голый мужчина перестал дрожать и задышал ровно, Спайк отпустил его и отступил.
— Бенджамин, он будет помнить, что вы с Харпер были здесь, но не вспомнит обо мне ничего. Он не поймёт, как вы сумели заколдовать его так, что он сейчас сделает то, что сделает, — но отныне он навсегда будет жить в страхе перед тобой.
Капля пота висела у Ламберта на кончике носа; лицо блестело, как глазированный пончик, только куда менее аппетитный. Он огляделся, словно не был уверен, где находится. Потом, совершенно будничным, почти нормальным голосом сказал: