Друг в ненастье

— Крэггл — это то, чем он всегда был. Мы всегда остаёмся такими, какими пришли в этот мир. Год, когда я пришёл в этот мир, был плохим годом для добрых людей. Им были нужны мы.

— Ладно, но под «дейтингами», — сказала она, — я имела в виду… ну, с девчонками.

Спайк улыбнулся — Бенни вынужден был согласиться — совсем как Джон Уэйн. Он похлопал Харпер по голове и сказал:

— Это не по-крэггловски, мисс Харпер. Как и другие особи моего вида, я не заинтересован в размножении.

— Может, ты просто не встретил подходящую девушку, — сказала она, словно предыдущие два тысячелетия, как известно, были провальными для романтики.

— Всё проще. У крэггла нет репродуктивных органов. Такие вещи отвлекали бы нас от нашей жизненно важной миссии — защищать людей, которые настолько добры, что своей добротой способны сделать мир лучше… если им удастся остаться в живых.

Бенни испытал недостойное, но вовсе не злое удовлетворение, увидев, как разочарование проступило на лице Харпер.

— А теперь, — сказал Спайк, — пойдём как следует напугаем мистера Дюрока.

— Но не пытать, — сказал Бенни.

— Не физически, — согласился Спайк.

— Запугивание, — сказал Бенни.

— По полной, — сказал Спайк, и ухмыльнулся скорее как Джек Николсон в «Сиянии», чем как Джон Уэйн в любом фильме.

Запугивание

Бенни слышал, как внутри дома пульсирует музыка. Заглушённая облицованными известняком стенами и многослойным пуленепробиваемым стеклом, установленным, чтобы сорвать планы грабителей, мелодия оставалась неразличимой, зато басовый удар отбивал плотский ритм.

Парадная дверь была цельной плитой тика, вставленной в резной известняковый портал. Над ней была закреплена камера наблюдения, уставившаяся на приятелей по судьбе обвиняющим взглядом.

— Записи с камер часто хранят тридцать дней, — сказала Харпер.

— Для нашего визита, — сказал Спайк, — я излучаю электромагнитный сигнал, который отключает все камеры наблюдения.

— Да? И как ты это делаешь? — спросила Харпер.

— Представь себе длинный, непрерывный, без запаха пердёж, только не из газа, а из микроволн, которые выходят у меня из ушей.

— А если у него есть пистолет? — спросил Бенни.

— Тем веселее.

— Вообще-то Харпер и я не пуленепробиваемые.

— Я в курсе этого печального факта человеческой анатомии. Я сделаю всё, чтобы вы не оказались изрешечены пулями, заколоты, забиты до полусмерти, задушены, сожжены или раздавлены крупными падающими предметами.

Бенни не мог понять, Спайк его подкалывает или издевается. Он решил, что всё-таки первое. Поэтому не стал сам выглядеть глупо, сказав:

Да, но

у нас

есть репродуктивные органы.

Фурнитура на двери — матовая нержавейка — была с нажимной ручкой. Замок был заперт.

— Может, просто позвоним? — сказал Бенни.

Указав на камеру, Харпер сказала:

— Когда Хэнди увидит, кто пришёл, он вряд ли откроет.

Спайк взялся за дело. Тик треснул, словно это была бальза. Болты со шлицами сорвали резьбу, выскочили из отверстий и, звеня, запрыгали по каменным плитам двора. Защёлка и накладка — вместе с цилиндром, личинкой и скважиной — были выдраны из двери.

— После того как я закончу с мистером Дюроком, он ничего о нас не вспомнит. Такие мелочи, как это, будут ставить его в тупик и годами держать в напряжении, — сказал Спайк, рассматривая искорёженный металл.

Он уронил врезной замок на крыльцо.

Дверь распахнулась внутрь под собственным весом, и Спайк повёл их в прихожую, где, как и во всех комнатах первого уровня, пол был выложен отполированным кремовым мрамором.

Музыка, лившаяся по всей системе озвучивания дома, была громкой, но не громкость заставила Спайка скривиться и с презрением оскалиться.

— Электронная танцевальная дрянь.

Бенни бывал здесь дважды — на корпоративных вечеринках «Сёрфсайд». Оба раза этот дом его нервировал. Дизайнер интерьера верил в цвет. И в то, что его должно быть много. Потолки под медь и под серебро, и ещё под псевдомалахит. Люстры — как каскады щупалец морских тварей. Лакированные стены, блестящие абрикосом, персиком и малиной. Громадная плюшевая мебель. Приставные столики из кварцита с густыми прожилками. Огромные полотна абстрактного экспрессионизма — брызги, полосы, завитки, блоки цвета, которые швырнули, выдавили и размазали шпателем по холстам, — могли бы показаться работой психотических обезьян, дорвавшихся до широчайшей палитры акрилов, но на деле принадлежали кисти прославленного художника из Лос-Анджелеса.

Они вышли из прихожей в коридор, который уходил влево и вправо. Прямо впереди стеклянная стена просторной гостиной открывала вид на прибрежный круизер Хэнди в его месте у причала и на тёмную гавань, опоясанную мерцающими береговыми огнями.

Сжатая, повторяющаяся мелодия и долбящий ритм скрывали любые звуки, которые могли бы вывести их на человеческое присутствие. Бенни почти ожидал, что по коридору сейчас, чеканя шаг, пройдёт танцевальная шеренга путешественников во времени из поздней диско-эпохи: парни в чёрных ботинках до щиколотки и белых костюмах, рубашки распахнуты до середины груди; девушки на шпильках, в юбках с разрезами, в шёлковых блузках с глубокими вырезами и в чокерах, усыпанных стразами.

Потом музыка оборвалась. Внезапная тишина вызвала у Бенни реакцию, похожую на ту, что бывает, когда тишину вдруг разрывает визг охранной сигнализации. Он вздрогнул, резко оглянулся туда-сюда, будто его застали за кражей. Он даже — правда, лишь на миг — подумал, не рвануть ли из дома. Когда он заметил, что Харпер смотрит на него, словно оценивает, он выпрямил спину, расправил плечи и попытался придать лицу стальной прищур Клинта Иствуда.

Тишина длилась секунд шесть. Потом откуда-то справа раздался мужской смех, и дом наполнился другой танцевальной музыкой — пианино и струны, томящий саксофон, ритм не такой навязчивый, — и на куда более разумной громкости.

— Теперь это последний танец на выпускном, — пробормотал Спайк, который за восемнадцать веков, похоже, успел стать музыкальным снобом.

— Если я правильно помню планировку, смех был со стороны кухни, — сказал Бенни.

— Веди, — сказал Спайк.