Друг в ненастье

Когда Харпер настороженно вошла на кухню, Бенни почувствовал, как у него ползёт кожа на голове, словно пытается выбраться из-под копны волос. Он велел себе успокоиться. Всё будет разворачиваться так же, как в большинстве фильмов про монстров. Доверчивого зрителя заставляют ждать и ждать первого полноценного появления твари — дразнят тут искажённой тенью, там комком слизи, брошенным на пол, где-то за кадром глухим рычанием, — пока наконец не наступит большой выход на сцену, и тогда пришелец, или мутант, или зверь, поднявшийся из недр времени, окажется унылой компиляцией всех чудищ, которые Голливуд уже породил. Увидев, как бледный, влажный, безволосый Гэлсбери ползает по потолку, Бенни способен выдержать что угодно. Так он себе говорил, выходя вслед за Харпер из постирочной, — и верил себе, ему помогали собственные увещевания. Когда оказалось, что кухня пуста, он испытал разочарование — совсем чуть-чуть.

Он любовался тем, как Харпер Харпер — такая миловидная, такая яркая — движется легко и бесшумно, осторожно, но уверенно проходит мимо холодильника к уголку для завтрака, где поворачивает налево, в семейную комнату, держа баллончик крахмала обеими руками. Боб верно разглядел в ней врождённую смелость, необходимую стажёру в его опасной профессии. В ней была хватка. Огонёк. Она была бойкая девчонка. Дерзкая. Остроумная. Харпер была совсем не похожа на Джилл Свифт — и всё же почти сразу после того, как она вошла в жизнь Бенни, одно её присутствие действовало исцеляюще: болячка уже затянула рану, которую нанесла Джилл. Воспоминание о мисс Свифт больше не отзывалось сердечной болью; более того, когда он думал о том, как она его бросила, он испытывал странное облегчение.

Три раза откуда-то из передних комнат дома донёсся яростный грохот — треск, хруст, разлетающиеся щепки; удары были такой силы, что столовые приборы задребезжали в кухонных ящиках.

Бенни развернулся, окидывая взглядом потолок, но из коридора на первом этаже никто не выполз и через распахнутую дверь в столовую тоже никто не появился. И на полу — ничего.

Оживлённая тем, что теперь есть что-то конкретное, за чем можно гоняться, Харпер метнулась обратно через кухню — такая же лёгкая и бесшумная, как прежде. Промелькнув мимо Бенни, она прошептала с убеждённостью:

— Гостиная.

И ускользнула, не издав ни звука в жёлтых кедах; хвостик прыгал позади, торча из прорези на задней части её бейсболки.

Шум с таким же успехом мог раздаваться и из кабинета, и из гостевого туалета, и из прихожей — не обязательно из гостиной. Казалось, Харпер отбросила прежнюю профессиональную сдержанность и уступила полному энтузиазму Нэнси Дрю. Если она рванёт прямо в гостиную, нарушитель может выйти из кабинета у неё за спиной и проломить ей голову — или откусить.

Беспокоясь не столько за себя, сколько за неё, и желая доказать, что ему не нужен укол тестостерона (если именно это она о нём думала), он поспешил следом — по коридору, в прихожую и налево, в гостиную.

Первое, что он увидел, — разбитое кресло. Его сделали в Швеции из выбеленного сикамора, вставив квадрат тонкой белой обивки в спинку и ещё один — в сиденье, под углом, так что кресло казалось не просто креслом, а ещё и транспортным средством, способным унести сидящего куда угодно с ракетной скоростью. Хотя это был прочный, отлично сделанный предмет мебели весом сорок фунтов или больше, его подняли и многократно швыряли об пол, пока он не стал выглядеть так, будто по комнате прошёл торнадо пятой категории. Две известняковые плитки размером два на два фута, послужившие наковальней, о которую кресло дробили в руины, оказались сколоты и сильно растресканы.

Второе, что заметил Бенни, — нарушителя: он уже переключился с кресла на дальний конец комнаты и стоял, уставившись на настольную люцитовую лампу с белым абажуром. Если он и не был ростом семь футов, то шесть футов и десять дюймов — точно. Чёрные ботинки, чёрные облегающие штаны, чёрная футболка — башня мышц. Ладони такие, что ими можно жонглировать шарами для боулинга. Голова выбрита. Кожа цвета мясного бульона. Белые брови. Когда он посмотрел в их сторону, глаза у него оказались выцветшего джинсового голубого. Лицо — жёсткое, словно выкованное в горне; казалось, при желании он мог бы выбить дверь одним лицом, если бы не захотел использовать кулак.

Харпер, всё ещё бойкая, но уже готовая бежать, сказала:

— Кто ты, чего ты хочешь, что ты сделал с креслом?

После мрачного молчания незнакомец заговорил голосом, который — не громкостью, а качеством, характером, самой своей основательностью — мог бы потрясти пустыню.

— Спайк, — сказал он.

Они ждали, что он добавит что-нибудь ещё, но когда стало ясно, что одного слова грубияну на данный момент достаточно, Харпер сказала:

— Спайк? И что это значит?

Нарушитель повторил первый вопрос Харпер, идеально подражая её голосу:

— «Кто ты?»

Потом вернулся к своему настоящему голосу и ответил:

— Спайк.

— Это твоё имя? Тебя зовут Спайк?

— Правосудие, — объявил громила.

— Спайк Правосудие? — спросил Бенни.

Снова голосом Харпер Спайк сказал:

— «Чего ты хочешь?»

Своим голосом он ответил:

— Правосудия.

Словно почувствовав, что Бенни может понадобиться перевод, Харпер сказала:

— Его зовут Спайк, и он хочет правосудия.

Бенни ничуть не утешало, что Спайк пока не напал на них и не оставил в том же состоянии, что кресло. Его странная манера разговаривать наводила на мысль, что он немного тугодум, но немало убийц отличаются умственной тупостью. Даже если Спайк не психопат-убийца, даже если он мягче, чем выглядит, это ещё не значит, что он просто большой безобидный увалень. В романе Джона Стейнбека «О мышах и людях» Ленни — с низким IQ и без злых намерений — случайно убивает щенка, а потом чуть менее случайно отправляет на тот свет жену Кёрли. И потом — как насчёт Боба, который стоит в гараже, словно заколдованный?

— Сломал, — сказал Спайк.

— Ты сломал правосудие? — сказала Харпер. — Ты хочешь сказать, ты нарушил закон?

Снова прибегнув к своему жутковатому подражанию ей, он сказал:

— «Что ты сделал с креслом?»

Это был третий вопрос, который она выпалила залпом.

— Сломал, — повторил он уже своим голосом.

Бенни не показалось, что Спайк сожалеет о том, что сломал кресло. Он выглядел так, будто сломает всё, что захочет сломать, — спасибо большое.