Страница 53 из 209
изменили
.
— Ты был проблемным ребёнком?
— Я так не думал, — сказал Спир. — Но я здесь уже три года и ни разу не был дома на каникулах. И с родителями не говорил. Нам не разрешают ни мобильники, ни компьютеры с выходом в интернет.
Его поза — руки скрещены на груди, ладони вцепились в плечи — выглядела отчаянно оборонительной, будто он обнимал себя сам, потому что его никто никогда не обнимал. Он был настолько жалок, что Бенни захотел сказать что-нибудь, чтобы ему стало хоть чуть-чуть легче. Всё, что приходило в голову, казалось глупым. Вместо этого он выразил сочувствие:
— Мне жаль Гэлсбери. Он был твоим другом.
В тенях Спир выглядел старше четырнадцати — словно каждый его год в Брайарбуше стирал его, как десятилетие.
— Гэлсбери никому не друг, кроме самого себя. Его не отправляли сюда, чтобы изменить. Он уже был таким, каким они хотят, чтобы мы стали. Его отправили сюда, чтобы
довести до совершенства
. Когда они закончат делать с ним то, что делают, он вернётся. Может, станет старостой Дома Фелтхаммер — будет следить, чтобы мы выполняли наказания, которые назначает мастер Драдж. Спустя годы, может, станет лучшим выпускником. Однажды — губернатором или сенатором. Или главой хедж-фонда. Неважно. Я не переживаю за Гэлсбери. Я его
боюсь
. И боюсь, что рано или поздно меня сделают таким же.
Он опустил руки и снова сел в кресло. Бенни тоже вернулся в своё кресло. Они молчали уже иначе, чем прежде, глядя друг на друга, пока Юрген не сказал:
— А
ты
поедешь домой на каникулы?
Только тогда Бенни понял, что не знает: Академия Брайарбуш — это просто школа-пансион на учебные сезоны или теперь это его дом. Мать и отчим путешествовали по самым дальним уголкам мира следующий год — а может, и годы. Не было причины ехать домой в Беверли-Хиллз на День благодарения к Редьярду и Салли Бромли, где дворецкий плакал бы по неизвестной причине, а его жена пела бы мрачные кельтские баллады ядовитым голосом. Другой выбор — провести каникулы в Аду у бабушки Козимы и терпеть её попытки вогнать его в такую депрессию, чтобы он покончил с собой.
Очевидно, лицо Бенни слишком откровенно отражало ход его мыслей: Юргену не требовалось слышать ответ.
— Мне жаль тебя, Бен. Жаль тебя — но я рад за себя. Мы оба в здравом уме, и мы будем держать друг друга в здравом уме, и пока мы избегаем того, чтобы нас изменили, мы ещё и повеселимся.
Юрген не походил на мальчишку, который умеет веселиться, но, может быть, ему просто редко выпадал шанс.
Бенни нашёл реостат на проводе лампы рядом со своим креслом и убавил свет так, чтобы он совпал с мрачноватым сиянием лампы соседа.
После ещё одной паузы Юрген сказал:
— Можно я кое-что посоветую?
— Давай, — сказал Бенни.
— Большинство мальчишек в этой школе одного типа, а остальных лепят под их тип. Я не знаю, как они понимают, что мы не такие — по чутью или нюхом, — но они понимают. Мы во враждебной среде. Понимаешь?
— Понимаю.
— Мой совет: выработай колючий образ — будто ты с приветом. У меня есть острые ногти, зализанные волосы, молчание. Я часто пристально смотрю на людей пять-десять минут. Иногда выражаю восхищение Сатаной. Эти парни будут тебя прессовать, если не подумают, что ты нестабилен. В конце концов они все трусы. Они будут обходить тебя стороной, если ты дашь им хоть какой-то повод.
Оценка Юргена Спира у Бенни за неполный час изменилась радикально.
— В столовой, когда дают мясо… что, если я прижму его вилкой и буду пристально на него смотреть, а потом спокойно буду тыкать его ножом раз сорок-пятьдесят вместо того, чтобы резать, тыкать так сильно, что иногда ломаю тарелку?
Улыбнувшись, Юрген сказал:
— Для начала сойдёт.
Мистер «Пиво на завтрак»
После видений, вызванных резным и раскрашенным гробом, ожидая Толстяка Боба Джерико, Бенни мерил шагами гостиную и передний холл, сжимая в руке клюшку для гольфа. Устояв перед соблазном купить пистолет, оставив в гараже маленький баллончик с перцовым спреем и почувствовав себя идиотом, когда ходил по дому с деревянной скалкой — как обиженная жена, которая ждёт, когда её гуляка-муж вернётся домой с виски в дыхании и помадой на воротнике, — он решил, что девятка-айрон всё же лучше оружие, чем кухонная штуковина, которой раскатывают тесто для пирогов. Более изысканная версия дубины пещерного человека — она заставляла его чувствовать себя и, без сомнения, выглядеть куда опаснее.
Когда раздался звонок, он так обрадовался, что даже не задумался: а вдруг на пороге — та самая угроза, из-за которой он и позвал Толстяка Боба. Он откинул засов и распахнул дверь.
Молодая женщина перед ним выглядела так, будто сошла с рекламы карибского круиза. Бледно-жёлтые кеды с белыми шнурками. Бледно-жёлтые джинсы, а вместо ремня — электрически-синий шарф. Жёлтая шёлковая блузка с белыми пуговицами. Из-под розовой бейсболки свисал хвостик, а на козырьке красовалось одно слово ослепительно-синего цвета с восклицательным знаком: «ГЛАДКО!» Вместо ожерелья из крошечных поросят, танцующих у неё на шее, она носила серебряную цепочку с эмалевым кулоном: морда золотистого ретривера ухмылялась и подмигивала одним глазом. В руке у неё была белая соломенная сумочка.
— «У Папы Медведя», — сказал Бенни, назвав ресторан, где встретил её вчера утром.
— Мистер «Пиво на завтрак».
— Харпер.
— Бенджамин.
— Большинство зовут меня Бенни. Ты что здесь делаешь?
— Боб прислал.
— Толстяк Боб?
— Я отказываюсь его так называть.
— Он хочет, чтобы его так называли.
— Он так говорит. Ты меня впустишь?
— Да. Конечно. — Он отступил в сторону.
В прихожей Харпер кивнула на девятку-айрон в руке Бенни.
— Какой у этого дома пар? Судя по размерам, я бы сказала: гольф-поле на девять комнат.
— У меня нет пистолета.
— Шутка не настолько плохая, чтобы за неё в меня стрелять.
— Где Толстяк Боб? — спросил он, закрывая входную дверь.
— Мистер Джерико захотел остановиться за едой на вынос, чтобы поесть за рулём. — Она прошла в гостиную. — Прямо сверкает чистотой.
— Люблю, когда чисто.
— Я тоже. Всё такое современное, глянцевое.
— Мне нравится современное. Гладкое, обтекаемое, минималистичное.
— Жить тут невозможно, — заявила она.
— Прости?
— Извиняться не нужно. Просто ты, когда всё это покупал, не знал, что творишь.
— Я знаю, что мне нравится. На вкус и цвет.
— Ты вообще здесь сидишь? — спросила она.