Страница 52 из 209
Во время следующей паузы Спир сидел, изогнув руки так, что пальцы походили на когти на подлокотниках кресла; остроконечные ногти вдавливали кожу, но ещё не протыкали её. Нижняя губа была полностью втянута в рот, глаза сузились до щёлок. Как раз когда Бенни собрался повторить вопрос, Спир сказал:
— Признак будет такой, как с Прескоттом Гэлсбери.
— А кто такой Прескотт Гэлсбери?
— Мой сосед по комнате до тебя. Ему было четырнадцать, когда… началось.
— Что с ним случилось?
— Началось с одной его лунулы.
— Что такое лунула?
— Светлый полумесяц у основания ногтя. За неделю все его лунулы стали синими. Медсестра Стиллхант — она заведует лазаретом — сказала, что это аллергическая реакция на жидкое мыло в наших душевых. Но она дура и лгунья и… что-то ещё.
— Что — «что-то ещё»? — спросил Бенни.
Спир снова подался вперёд, вышел из света; в его глазницах легли тени.
— Какая-то
штука
. Бог знает какая. У Гэлсбери перестали быть синие ногти после того, как его поймали за тем, что он ел муравьёв, и посадили под постоянный надзор.
— Муравьёв? Насекомых? Он ел муравьёв?
— У него была банка мёда, — сказал Спир. — Он уносил её на луга, где его никто не видел, где были муравейники. Обмазывал суповую ложку мёдом, заманивал на неё муравьёв — и ел. Ложка за ложкой. Муравьи богаты муравьиной кислотой. Говорили, что именно эта муравьиная кислота и сделала его лунулы синими.
Юрген Спир, конечно, мог быть мистификатором — или даже патологическим лжецом. Однако, несмотря на его пугающий вид, уязвимость, которую он излучал, казалась подлинной.
Страх соседа был настоящим — и заразительным, так что по спине Бенни пополз многоножковый холодок.
— Почему он ел муравьёв?
— Он не знал. Его просто тянуло. Это было то, что он обязан делать — иначе сойдёт с ума. Так он мне и сказал: «Если бы я не ел их, когда накатывало, я бы свихнулся».
— А где он сейчас? — спросил Бенни.
Спир встал, подошёл к одному из окон и замер, глядя на плиссированную штору, словно мог видеть сквозь неё то, что было снаружи. Вместо ответа он сказал:
— Прескотт Гэлсбери считал, что миссис Бэйнберри-Смит — просто огонь. Он фантазировал о том, как он с ней трахается. Ты знаешь, что это значит?
Лицо Бенни потеплело.
— Мне тринадцать. Уже не двенадцать. Но ты сказал, что Гэлсбери было четырнадцать — для неё он просто мальчишка.
— Когда вывесили список вариантов общественных работ, Гэлсбери записался помогать миссис Бэйнберри-Смит.
— Варианты общественных работ?
— Наш успех в Брайарбуше зависит от волонтёрства, на которое нас загоняют. Гэлсбери записался помогать в её лаборатории.
— У неё есть лаборатория?
— За домом директора.
— И что она там делает?
— Изучает насекомых.
— Я думал, она бросила это после укуса паука.
— Она бросила джунгли. А теперь изучает насекомых в безопасности лаборатории.
Бенни вспомнил люситовые коробки с крупными экзотическими мёртвыми насекомыми на полках в гостиной у директора. Его не радовала мысль о том, что подобные экземпляры могут ползать в лаборатории миссис Бэйнберри-Смит — пусть даже и в надёжных контейнерах.
У окна Юрген Спир одним пальцем отодвинул плиссированную штору ровно настолько, чтобы посмотреть одним глазом на футбольное поле позади Дома Фелтхаммер. За полем лежал первобытный вечнозелёный лес, который даже в самый яркий день стоял в вечных сумерках — царство трансильванской тайны. И в самом деле: высокие места академии и прилегающие луга со всех сторон окружал лес — такой густой и глубокий, что казалось, он сползает по круто уходящим вниз стенам бездны.
После задумчивой паузы Бенни сказал:
— А что она делает с насекомыми в своей лаборатории?
— Никто не знает, — сказал Юрген Спир.
— Но Гэлсбери ей помогал. В чём именно?
— Он не рассказывал. Она взяла с него слово молчать. Он говорил: если выдержит клятву молчания, она в конце концов позволит ему с ней переспать.
— Она такая красивая, и она жена директора. Гэлсбери четырнадцать, и… что? Он бредит?
Спир перешёл ко второму окну и уставился на
эту
штору.
— Гэлсбери сказал, что должен доказать, что умеет хранить тайну, три месяца. Она пообещала: «Когда я тебе доверюсь, я буду с тобой спать раз в месяц, мой хорошенький мальчик».
— «Хорошенький мальчик»? — фыркнул Бенни. — Кто так разговаривает?
— Может, молоденькие жёны директоров. Но Гэлсбери настолько далёк от «хорошенького», насколько далёко в словаре слово
жопа
от слова
ягодицы
.
— Значит, он это выдумал.
Одним пальцем Спир чуть отодвинул штору и снова посмотрел на поле, под другим углом.
— Он помогал ей меньше месяца, прежде чем его лунулы стали синими. Он проводил в лаборатории по два часа в день больше двух месяцев, когда его поймали за тем, что он ел муравьёв.
Бенни повторил вопрос, на который так и не получил ответа:
— Где он сейчас?
— Якобы его исключили и отправили домой пять недель назад.
— Якобы?
Спир отвернулся от окна и скрестил руки на груди: правая ладонь легла на левое плечо, левая — на правое, словно он отгораживался от ожидаемого тяжёлого удара в грудь.
— Две недели назад, перед ужином, один ученик, Менгисту Гидада, гулял по лугу за лабораторией миссис Бэйнберри-Смит, нёс книгу и заучивал стихотворение Уильяма Батлера Йейтса. Он увидел лицо в окне — в юго-западном углу здания. Это был Прескотт Гэлсбери, которого к тому времени якобы уже исключили. В ту ночь Менгисту не мог уснуть. Он убедил себя, что Гэлсбери пытался позвать на помощь. На следующее утро, когда он вернулся на луг, окно было заколочено
изнутри
. Он рассказал только мне одному, потому что боится, что его отправят домой, где отец разжалует его из первого сына в последнего — и отрежет кое-что поважнее, чем волосы Менгисту.
— Ты хочешь сказать, Гэлсбери держат как пленника?
— Менгисту — один из тех, кто в здравом уме, и он не врёт.
— Но на ближайшие каникулы, когда Гэлсбери поедет домой, он всё расскажет родителям.
— В Брайарбуше на каникулы не закрывают. Если родители говорят, что ты должен ехать домой, — ты едешь. Но многих, как Гэлсбери, отправили сюда, потому что они были проблемными детьми и должны были жить здесь постоянно, чтобы их… реабилитировали.
От этого слова Бенни пробрала дрожь.
— Реабилитировали.
Спир прошептал:
— Я бы сказал: