Друг в ненастье

Благодетель

Бенни унёс коробку FedEx на кухню, поставил на остров и подошёл к кофеварке Keurig — сделать одну порцию кофе. Утром он пить пиво не привык; хотя две бутылочки Corona были при хорошей, плотной еде, он всё равно чувствовал себя не в своей тарелке. Может, эта смутная неустойчивость не имела никакого отношения к алкоголю. Может, дело было в том, что он остался без работы. Он достаточно хорошо понимал себя, чтобы знать: в значительной степени он определял себя через работу. И всё же, возможно, порция кофеина могла бы его заякорить.

Пока кофе струйкой стекал из кофеварки в кружку и по комнате расплывался этот утешительный аромат, он оглядывался, пытаясь решить, не слишком ли белая у него кухня. Потолок был «белый яичной скорлупы», шкафы — «глянцево-снежно-белые». Столешницы — белый кварцит с едва заметными золотистыми прожилками. Обеденный столик в уголке для завтраков — выбеленный, почти белый, из платана; вокруг — П-образная банкетка, обтянутая белой кожей. У всего были округлённые кромки. Вся техника и ручки ящиков — нержавейка. Ему нравился стиль, который выглядел не просто современно, а как-то… научно-фантастически.

К прошлому он не испытывал интереса — ни к собственной истории, ни к истории мира. Он был сосредоточен на будущем. Прошлое не было к нему добрым. Он выжил — и душой, и телом, — но ему было нечего вспоминать с ностальгией. К тому же ему нравилось, когда вещи не только

были

чистыми, но и

выглядели

чистыми, производили стерильное впечатление. Он предполагал, что от навязчивой одержимости чистотой его отделяют всего два шага, но мог с этим жить. Если иногда кухня выглядела как операционная, то уж лучше так, чем как посудомойня Сатаны.

Он сел на белый табурет у острова, подул на кофе, сделал глоток — и с подозрением уставился на коробку FedEx. День, начавшийся вот так, вряд ли мог принести ему от незнакомца хорошие новости любого рода. Талмидж Клеркенуэлл. Имя звучало так, будто его носил человек с Юга, давно ушедшего — настолько давно, что аллигаторы ещё и Флориду не нашли.

Большим и указательным пальцами он потянул за язычок, и картонная «молния», дёргаясь, распахнулась вдоль торца коробки. Он вынул предмет, бережно укутанный в пузырчатую плёнку.

На вид это была книга в твёрдом переплёте без суперобложки — дюймов восемь высотой и одиннадцать шириной, толщиной в полдюйма. Ни на крышке, ни на корешке не было названия. Открыв её, Бенни обнаружил, что это видеопрезентация — такие иногда используют, чтобы продать дорогой дом. Экран сразу засветился мягкой синевой.

Появилась запись: человек, стоящий один под серебристым водопадом света, среди сошедшейся вокруг темноты. Высокий, старый, хорошо загорелый. Белые волосы, усы и эспаньолка. Белые туфли, белый костюм, белая рубашка, белый галстук-шнурок. Когда он улыбался, зубы казались светящимися. В нём было что-то театральное — будто он мог быть культовым лицом какого-нибудь бренда молока или мороженого; будто он играл ангела в очень старом фильме из тех времён, когда фильмы об ангелах ещё снимали с теплотой.

— Здравствуй, Бенджамин, — сказал старик. — Если твой день оказался таким же выбивающим из колеи, как я подозреваю, не тревожься. Хотя дальше наверняка будет хуже, со временем всё будет хорошо. Гарантий, разумеется, нет. Но очень вероятно — всё будет хорошо. — Он улыбнулся. — Я почти что уверен. Меня зовут Талмидж Клеркенуэлл. Люди зовут меня «полковником», хотя я не полковник и никогда им не был. Думаю, это старомодное почётное обращение однажды дали мне из благодарности — и оно прижилось. Я твой двоюродный дед, по линии твоей бабушки по матери, Козимы Спрингбок, у которой ты когда-то некоторое время жил.

— Она была совсем поехавшая ведьма, — выпалил Бенни экрану.

— Подозреваю, — продолжил Талмидж Клеркенуэлл, — что у тебя о ней нет тёплых воспоминаний. Она была неописуемо мерзким человеком. Через год после свадьбы её первый муж, Норберт Бэнфорд, покончил с собой.

— Козима, наверное, его убила, — сказал Бенни, словно они с полковником действительно разговаривали.

— Она, вероятно, и убила его, — сказал Клеркенуэлл, — но доказать это не удалось. Её второй муж был лучшим человеком из всех, кого я знал, — Бомонт Спрингбок, твой дед по матери. Через два бурных года брака, во время которого была зачата твоя мать, Наоми, Бо погиб в три часа утра: его машина остановилась на железнодорожных путях и её протаранил скорый поезд.

— Козима, наверное, его убила, — сказал Бенни.

Полковник сказал:

— Останки бедного Бо были в таком плачевном состоянии и настолько неразрывно переплелись с искорёженным железом его машины, что коронеру было весьма трудно провести столь тщательную аутопсию, какую он предпочёл бы. Несколько пустых пивных банок и разбитая бутылка Jack Daniel’s, извлечённые из обломков, а также некоторые образцы тканей привели к заключению, что он был глубоко пьян. Решили, что он поставил машину на путях, не осознавая этого, и задремал — а проснулся, возможно, лишь за миг до удара, который его убил. Объяснение казалось маловероятным, если учесть, что Бо всю жизнь воздерживался от алкоголя.

Хотя Бенни думал, что ради самозащиты ему не следует интересоваться прошлым, эта семейная история его зацепила.

Полковник сказал:

— Девичья фамилия Козимы — Клеркенуэлл. Она моя сводная сестра, на три года старше меня, и всё моё детство она меня ужасала. Хотя я никогда не желал ей смерти, я бы улыбался на её похоронах.

— Аминь, — сказал Бенни. С бабушкой он не общался с девяти лет.

— Недавно, — сказал полковник, — мне было дано знать подробности твоего детства и юности.

Слова

«мне было дано знать»

показались странным оборотом, но Бенни списал это на то, что Клеркенуэлл достаточно стар, чтобы происходить из американской культуры более чинной, чем нынешняя культура «пижама как парадная одежда».

— Я не удивился тому, что, хотя переживания у каждого из нас были свои, наши страдания в первые два десятилетия жизни оказались сопоставимыми. Именно поэтому мне, разумеется, и было ясно указано, что самое ценное из того, чем я владею, теперь должно перейти к тебе. Ты получишь это авиагрузом. Будь уверен: это наследство не требует никакого юридического оформления и не влечёт за собой абсолютно никакой налоговой ответственности.

Полковник поднял правую руку и, чтобы подчеркнуть следующее, ткнул указательным пальцем в камеру:

—

И в самом деле: ты должен держать это в тайне от всех!