Друг в ненастье

— Бенджамин, — сказал Спайк, — ты уже должен был понять, что весь смысл моего существования в том, чтобы делать твою жизнь как можно счастливее. Это моя миссия. Причина, по которой я вообще есть. Так что послушай меня сейчас: вы с Харпер созданы друг для друга. Я понял это в ту самую минуту, как впервые вас увидел, — когда ты вошёл в гостиную, а я только что расколотил тот омерзительный шведский стул.

— Я считаю до трёх, — сказала Харпер.

— Это огромное решение, самое большое решение в нашей жизни, — сказал Бенни.

— Раз.

Спайк одной рукой отпустил руль и ущипнул Бенни за щёку. Больно.

— То, что Джилл Свифт бросила тебя, выставила дураком и ранила твоё сердце, ещё не значит, что с Харпер будет так же. Харпер совсем не Джилл. Да и вообще, если вдруг выяснится, что вы, может, не совместимы, свадьбу всегда можно отменить.

— Ещё чего, — сказала Харпер. — Два.

— У меня голова кругом идёт, — сказал Бенни.

Спайк снова взялся за руль обеими руками.

— Раз уж ты заговорил о голове, это ещё один аргумент. С такими волосами, как у тебя, предложений от таких девушек, как Харпер, будет немного.

— Три, — сказала она, и Бенни сказал:

— Ладно!

— Ладно — что?

— Ладно. Я что, спятил? Нет, не спятил. Конечно, я на тебе женюсь. Я хочу на тебе жениться. Ты мне нравишься. Ты мне всегда нравилась. Кажется, я, возможно, тебя люблю. Нет, я почти уверен, что люблю. То есть почему бы и нет? Ты замечательная. Я только не понимаю, почему такая замечательная девушка хочет выйти за меня.

— С тобой весело.

— Весело? И это весь мой набор достоинств?

— Быть весёлым — это уже очень много, Сладкий пирожок. Ты ещё хороший, добрый, и в тебе прибавляется мудрости, а ещё ты в меру сексуален.

— В меру?

— Слишком — это всегда проблема. А у тебя в самый раз.

Спайк восторженно ухнул.

— Это просто прекрасно. Ты вошёл в гостиную, увидел разбитый шведский стул, а я как раз думал уничтожить ту уродскую люцитовую лампу с белым абажуром. Я посмотрел на вас двоих и сразу понял: вы будете вместе вечно.

Он глубоко вдохнул и выдохнул.

— А теперь насчёт крольчихи.

— Что насчёт неё? — спросила Харпер.

— Ну, она белая, как калла. Может, назвать её Лили.

— Лили. Мне нравится. Лили. Красиво. Спасибо, Спайк.

—

De nada.

Когда придёт время выбирать имена детям, как думаете, мне можно будет хоть немного поучаствовать? Я не обижусь, если скажете нет.

— Конечно. Почему нет? — сказал Бенни. — И детскую тоже оформишь. Всё равно тебе предстоит много сидеть с детьми.

— Я очень хороший нянь. Я сижу с детьми уже много столетий. Мои прежние дружки по судьбе всегда считали мои навыки няни весьма полезным дополнением к тому, что я не давал плохим людям их уничтожить.

— Только не смей, — сказал Бенни, — думать, будто сидеть с детьми — это то же самое, что вывести их из игры, как ты сделал с Толстяком Бобом.

— Боб, — сказала Харпер.

Судя по всему, это предложение задело Спайка.

— Я бы никогда не выводил детей из игры. Это было бы нарушением крэггл-мышления.

— Твой фокус с глазом, с выдёргиванием сердца из груди и всё такое — это может плохо сказаться на психическом развитии, — сказала Харпер.

— На маленьких детях — конечно, — согласился Спайк. — Но большинству, когда им уже девять или десять, такое только нравится.

— Обсудим, когда до этого дойдёт, — сказал Бенни. — А сейчас почему мы едем в Сан-Диего, вместо того чтобы сложить туда время?

Спайк смутился.

— Я так увлёкся именем для крольчихи, а потом разговор так плавно перетёк в романтику, что я забыл про Ллевеллин Урнфилд. Я падок до романтики. Это был прекрасный момент. Я никогда не забуду, как был частью этого прекрасного момента, — даже через тысячу лет, когда вас обоих… ну… уже не будет.

— Я очень тронут, — сказал Бенни.

И тут прибрежное шоссе сложилось прочь, а вокруг них развернулся пригород Сан-Диего. Они плавно остановились по адресу, который дал Ф. Аптон Терон.

— Это не может быть то место, — сказала Харпер.

Они стояли на улице, обсаженной калифорнийскими вечнозелёными дубами, в приятном районе среднего класса, перед домом, который словно перенесли с картины Томаса Кинкейда. Скромное, но изысканно уютное строение отличали шиферная крыша, каменные стены, аккуратные слуховые окна и французские окна со скошенными стёклами, искрившимися янтарным светом. Дом утопал в безупречно ухоженном саду с цветами и цветущими кустами; газон словно подравнивали вручную, садовыми ножницами, до идеального состояния. Сам дом и каждый уголок участка были подсвечены мягко и почти волшебно. По сравнению с соседними домами это место казалось перенесённым из страны эльфов и хоббитов.

— Она же миллиардерша, — сказал Бенни. — Так где охраняемые ворота, дворцовые хоромы, вид на океан?

— Может, тут подвал на шестьдесят тысяч квадратных футов, — сказала Харпер.

(Спайк хотел бы отметить, что его нисколько не удивила попытка мисс Урнфилд скрыть правду о своём колоссальном богатстве за скромной архитектурой. За века он встречал немало людей, настолько уверенных в собственной правоте и своём праве на власть, что они уже не знают правды о самих себе. Они убеждают себя в своей скромности, хотя у них её нет, и в своей мудрости, хотя и её у них нет. Они пылко верят в собственную добродетель, хотя сами злы; верят, будто ими движет благородное желание сделать мир лучше, хотя на самом деле они лишь требуют придать миру форму по своему вкусу — и к чёрту всех остальных. По словам нашего местного крэггла, такие люди пугают его всерьёз. Если вы состоите в книжном клубе, можете обсудить этот вопрос).

Когда Спайк, Харпер и Бенни выбрались из Explorer, дверь коттеджа распахнулась, но Ллевеллин Урнфилд в ней не появилась — если только она не была серо-тигровой уиппеткой. Собака протрусила к концу освещённой каменной дорожки, ведущей ко входу, на миг остановилась, посмотрела на них снизу вверх и повернула обратно к дому. Когда они не последовали за ней сразу, уиппетка замерла и оглянулась через плечо, словно хотела сказать:

Вам что, ещё и письменное приглашение нужно?

Пока они шли за собакой к открытой двери, Бенни сказал:

— У меня плохое предчувствие.

Харпер взъерошила ему и без того растрёпанные волосы.

— У тебя плохое предчувствие насчёт всего на свете, милый.

— Не насчёт тебя. Пока нет. И, по-моему, никогда не будет. Надеюсь.

— Мой Ромео.