Страница 11 из 209
Диспетчер принял фиброскоп и смотрел на него так, будто это был седьмой из семи знаков Апокалипсиса.
— Что Феликс делал этим? Что он осматривал? Значит, он осматривал какую-то отправку. Какую отправку он осматривал?
— Понятия не имею, — ответил Тайлер. — Как там Феликс?
— Мы пока ничего не слышали. Если он выдернул отправление из очереди на развоз, где оно?
— Я откуда знаю, — сказал Тайлер. — Здание-то огромное.
— Это была ночная доставка, которую надо вручить сегодня, или доставка за два дня, за три дня, может, эконом-экспресс?
— Я просто вожу грузы на погрузчике куда скажут, — сказал Тайлер, — и стараюсь не покалечить руки.
— Руки пианиста. Могу пересадить тебя на буксировочную тележку, если так безопаснее.
Тайлер пожал плечами.
— Ничего не безопасно. Мне просто надо, чтобы музыкальная карьера выстрелила — скорее рано, чем поздно. Как тебе имя Тайлер Пинкфлауэр? Для сцены.
Генри провёл рукой по волосам. Он был немного похож на Арта Гарфанкела.
— Господи, не знаю. Не взваливай свою карьеру на мои плечи. Что я понимаю в музыке? Выясни, что Феликс просвечивал.
— Поспрашиваю, — сказал Тайлер.
— И, слушай, когда найдёшь — поосторожнее с ним. Может, это отправление как-то связано с тем, что случилось с Феликсом.
Благодетель
Бенни унёс коробку FedEx на кухню, поставил на остров и подошёл к кофеварке Keurig — сделать одну порцию кофе. Утром он пить пиво не привык; хотя две бутылочки Corona были при хорошей, плотной еде, он всё равно чувствовал себя не в своей тарелке. Может, эта смутная неустойчивость не имела никакого отношения к алкоголю. Может, дело было в том, что он остался без работы. Он достаточно хорошо понимал себя, чтобы знать: в значительной степени он определял себя через работу. И всё же, возможно, порция кофеина могла бы его заякорить.
Пока кофе струйкой стекал из кофеварки в кружку и по комнате расплывался этот утешительный аромат, он оглядывался, пытаясь решить, не слишком ли белая у него кухня. Потолок был «белый яичной скорлупы», шкафы — «глянцево-снежно-белые». Столешницы — белый кварцит с едва заметными золотистыми прожилками. Обеденный столик в уголке для завтраков — выбеленный, почти белый, из платана; вокруг — П-образная банкетка, обтянутая белой кожей. У всего были округлённые кромки. Вся техника и ручки ящиков — нержавейка. Ему нравился стиль, который выглядел не просто современно, а как-то… научно-фантастически.
К прошлому он не испытывал интереса — ни к собственной истории, ни к истории мира. Он был сосредоточен на будущем. Прошлое не было к нему добрым. Он выжил — и душой, и телом, — но ему было нечего вспоминать с ностальгией. К тому же ему нравилось, когда вещи не только
были
чистыми, но и
выглядели
чистыми, производили стерильное впечатление. Он предполагал, что от навязчивой одержимости чистотой его отделяют всего два шага, но мог с этим жить. Если иногда кухня выглядела как операционная, то уж лучше так, чем как посудомойня Сатаны.
Он сел на белый табурет у острова, подул на кофе, сделал глоток — и с подозрением уставился на коробку FedEx. День, начавшийся вот так, вряд ли мог принести ему от незнакомца хорошие новости любого рода. Талмидж Клеркенуэлл. Имя звучало так, будто его носил человек с Юга, давно ушедшего — настолько давно, что аллигаторы ещё и Флориду не нашли.
Большим и указательным пальцами он потянул за язычок, и картонная «молния», дёргаясь, распахнулась вдоль торца коробки. Он вынул предмет, бережно укутанный в пузырчатую плёнку.
На вид это была книга в твёрдом переплёте без суперобложки — дюймов восемь высотой и одиннадцать шириной, толщиной в полдюйма. Ни на крышке, ни на корешке не было названия. Открыв её, Бенни обнаружил, что это видеопрезентация — такие иногда используют, чтобы продать дорогой дом. Экран сразу засветился мягкой синевой.
Появилась запись: человек, стоящий один под серебристым водопадом света, среди сошедшейся вокруг темноты. Высокий, старый, хорошо загорелый. Белые волосы, усы и эспаньолка. Белые туфли, белый костюм, белая рубашка, белый галстук-шнурок. Когда он улыбался, зубы казались светящимися. В нём было что-то театральное — будто он мог быть культовым лицом какого-нибудь бренда молока или мороженого; будто он играл ангела в очень старом фильме из тех времён, когда фильмы об ангелах ещё снимали с теплотой.
— Здравствуй, Бенджамин, — сказал старик. — Если твой день оказался таким же выбивающим из колеи, как я подозреваю, не тревожься. Хотя дальше наверняка будет хуже, со временем всё будет хорошо. Гарантий, разумеется, нет. Но очень вероятно — всё будет хорошо. — Он улыбнулся. — Я почти что уверен. Меня зовут Талмидж Клеркенуэлл. Люди зовут меня «полковником», хотя я не полковник и никогда им не был. Думаю, это старомодное почётное обращение однажды дали мне из благодарности — и оно прижилось. Я твой двоюродный дед, по линии твоей бабушки по матери, Козимы Спрингбок, у которой ты когда-то некоторое время жил.
— Она была совсем поехавшая ведьма, — выпалил Бенни экрану.
— Подозреваю, — продолжил Талмидж Клеркенуэлл, — что у тебя о ней нет тёплых воспоминаний. Она была неописуемо мерзким человеком. Через год после свадьбы её первый муж, Норберт Бэнфорд, покончил с собой.
— Козима, наверное, его убила, — сказал Бенни, словно они с полковником действительно разговаривали.
— Она, вероятно, и убила его, — сказал Клеркенуэлл, — но доказать это не удалось. Её второй муж был лучшим человеком из всех, кого я знал, — Бомонт Спрингбок, твой дед по матери. Через два бурных года брака, во время которого была зачата твоя мать, Наоми, Бо погиб в три часа утра: его машина остановилась на железнодорожных путях и её протаранил скорый поезд.
— Козима, наверное, его убила, — сказал Бенни.
Полковник сказал:
— Останки бедного Бо были в таком плачевном состоянии и настолько неразрывно переплелись с искорёженным железом его машины, что коронеру было весьма трудно провести столь тщательную аутопсию, какую он предпочёл бы. Несколько пустых пивных банок и разбитая бутылка Jack Daniel’s, извлечённые из обломков, а также некоторые образцы тканей привели к заключению, что он был глубоко пьян. Решили, что он поставил машину на путях, не осознавая этого, и задремал — а проснулся, возможно, лишь за миг до удара, который его убил. Объяснение казалось маловероятным, если учесть, что Бо всю жизнь воздерживался от алкоголя.