Страница 23 из 55
22.
22.
Если принц не идёт к вам,
надо встать и явиться к нему самой.
Пусть радуется.
#МариПришествие
На столе расположились два дымящихся самовара, поднос со стаканами и корзина с нарезанным белым хлебом, как в тюрьме. Чай разливала безбровая сестра хозяйки — молчаливая, злая, и, судя по тому, как мужчины отводили от неё взгляд, — главная в доме.
— Итак, пропустим знакомство, — Верховенский провёл меня мимо удивлённых людей, усадил на стул и придвинул чашку с чаем. И протянул руку ко мне. — Вы, помнится, обещали принести нечто, доказывающее вашу принадлежность к ячейке.
Я протянула ему лист с гимном России. Что ещё может произвести впечатление на этого злодея, я не придумала.
— Это гимн свободной страны, любимой народом. — На слове «свободной» я немного скривилась. Но решительно отмела от себя сомнения. Всяк свободнее, чем тут. И я встала. — Могу спеть.
Россия — священная наша держава,
Россия — любимая наша страна.
Могучая воля, великая слава —
Твоё достоянье на все времена!
Славься, Отечество наше свободное,
Братских народов союз вековой…
— Это кощунство!
— Нас всех посадят!
— Она сумасшедшая! — Возгласы не то чтобы были прямо панические, но явно тревожные.
А молодой парень прыгнул за рояль и принялся наигрывать мелодию, перебивая меня.
Я и раньше знала, что пою не особенно хорошо, но такая реакция немного обидела. Я и не думала, что гимн России когда-нибудь будет звучать так страшно. Но судя по лицам собравшихся, я не пела, а проклинала их.
Тем не менее я допела, а последний припев даже два раза повторила, чтоб запомнили, в какой благополучной стране будут жить. И заранее обрадовались.
Все загудели, как улей.
— Ересь! — закричал кто-то.
— Беснование!
— Бунт против царя!
— Она поёт про страну без царя! — закричал другой. — Без Бога!
— Помешанная! — прошипела девочка-студентка, сжимая кулаки. — Её надо связать и отвезти в монастырь!
— Нет, в сумасшедший дом! — поправил Липутин, уже бледный от страха.
— Пойду-ка отсюда, — самый умный схватил пальто и выскользнул на улицу.
Меня обвинили во всём: в безбожии, в разврате, в желании разрушить страну и подставить их всех. Заодно и в распутстве обвинили, что уж там. Шатов прикрыл глаза шапкой, а Кириллов слился белизной с занавесками.
Кто остался спокоен, так это Ставрогин. Он восседал за столом с видом скучающего принца, неподвластного панике, и даже похлопал мне. Он был одет в красивый белый костюм, волосы лежали идеально. И даже руки на столе он сложил в идеальный замок, ожидая пока меня окончательно заклюют. Голубые глаза притягивали таинственной красотой, а лицо его казалось таким одухотворённым, что мне даже стыдно стало за мой перформанс.
Верховенский же метался из угла в угол, стараясь утихомирить взбесившийся революционеров и не дать им разбежаться.
— Будьте осторожнее в словах, Мария Тимофеевна. Вы опасные вещи громко говорите, необдуманно. — Верховенский сильно, до красноты почесал лоб.
— Что плохого в моих словах? Это ваше будущее, ребята. Каждый человек волен сам выбирать свою судьбу. Он может стать кем хочет и жить где хочет. Ну кроме вас. У вас-то роли заядлых бедняков. — Я показала на чай и белый хлеб. — Вам самим так жить не противно?
— Не каждому дано выбирать, — буркнул Шатов из своего угла и с заметной завистью метнул взгляд в Ставрогина.
— Каждому. В будущем не важно кем ты родился, хоть бедным, хоть женщиной, хоть актёром, хоть негром, — ты можешь стать президентом целой страны, если будешь работать сутками и стремиться к цели. Поэтому для меня нет ограничений, которые сдерживают вас. Я выросла без этих запретов и могу общаться с наравне хоть с самим императором.
— Это говорит больше о вашей необразованности. Вы не понимаете всей опасности ваших заявлений, — вдруг заговорил Ставрогин, заставив остальных испуганно притихнуть. Выглядело это так, будто икона вдруг замироточила. Верховский разве что не перекрестился на него от радости. — Вы не знаете этикета, не знаете французского, вы не знаете экономики, истории.
— Ну, не настолько я дура. Хотя признаю, политик из меня аховый.
Всё это больно било по моему самомнению, но мне, признаться, было плевать на то, что обо мне подумают эти люди. Я их и за людей не считала.
Но пригодились статусы рилсов. И я с достоинством отбила удар:
— Я здесь не для того, чтобы с вами французским мериться. Знание — вещь субъективная. И никто не обладает им полностью, ведь чем больше узнаешь, чем больше неизвестного открывается. Или вы, Ставрогин, вообразили, что можете судить людей по уму и прогрессу? — Я перешла на «вы», интуитивно подражая воспитанным манерам Ставрогина. Я не могла тыкать ему, даже когда грубила. — Вам бы в политике податься. Там любителей молоть языком очень ценят.