Дальше без мен\

— И как? Успешно?

— Не то слово! – криво усмехнулась Лика. – Я стала звездой вечера, когда хлопнулась в обморок прямо там, на липкий пол. Вокруг музыка грохочет, потный народ толпится, стробоскопы эти еще – кошмар эпилептика. А Пашка бегает, руками машет. Кое-как нашел менеджера, тот достал аптечку, сунул мне в нос ватку с нашатырем. Я в отключке-то была пару минут всего, не больше. Только этого хватило, чтобы увидеть свой сон. И я хотела рассказать Пашке, что в этот раз он был там, в лодке. Но потом подумала, а что толку? Так только я знала, что ему осталось недолго. А он – нет. Хоть прожил последние полгода нормально.

— То есть ты ему не рассказала, что ему предстояло эмм… скончаться, и спокойно с ним дальше встречалась?

— Нет, конечно! Я позорно слилась после этого. Даже не объяснилась с ним, в компании общие больше не ходила, на парах старалась садиться на другом конце аудитории. А он гордый – обиделся, и ничего у меня выяснять не стал. А потом… у него день рождения в апреле был, восемнадцать исполнялось. Предки Пашке подарили мотик, кавасаки зеленый. Пашка довольный был, как щенок, в универ на нем приезжал. А через месяц отъездился – намотался на столб на МКАДе.

— Охереть.

— Ага. Я до сих пор думаю, что надо было ему сказать про мое предчувствие. Может, он не стал бы так гонять?

— Да не факт. Он бы тебя послушал разве?

— Наверное, нет. Во-первых, Пашка этот мотоцикл потому и хотел до дрожи, чтобы носиться. А во-вторых, он же на меня дулся все еще той весной. – Лика задумалась, отхлебнула пива и покачала головой. — И самое паршивое, что он злился справедливо. Я ведь его бросила не ради него самого, а ради себя: думала, мне легче будет, если умрет не мой парень, а просто сокурсник. Понимаешь? Как дрянь поступила. И ни фига мне легче не было, когда он разбился. Вот тебе краткая справка, почему у меня нет парня. С тех пор и нет.

— Да ладно?! Ни с кем больше не встречалась? С первого курса?

— Представь себе. Я поняла, что не надо мне ни с кем сближаться. Вдруг это все из-за меня?

— Что из-за тебя?

— Они все, — Лика принялась загибать пальцы. – Бабушка, тетя Люба, Серега, классная, Светка, Пашка – и все остальные. Вот что, по-твоему, у них общего?

— Я не знаю.

— Они все были знакомы со мной. Может, это я приношу им несчастье?

— Да ну брось! Просто так совпало. Ты была знакома с ними, они с тобой – и еще с тысячами других людей. Нет, правда, ты берешь на себя слишком много, — Саша помолчал и продолжил. – Но вообще, конечно, жесть. Может, ты пошутила? Придумала это все. Скажи, я пойму.

Саша мазнул рукой по лицу, и его бутафорская рана на виске расползлась по всей щеке.

— И ты, значит, решила не спать в ночь на свой день рождения?

— Ну, да.

— А что это изменит?

— Не знаю, — вздохнула Лика. – Потому что еще ни разу не вышло не спать. Что бы я ни делала, все равно отрубаюсь, хоть на минуту, хоть на секунду. И этого хватает – хлоп! И я уже в лодке этой сраной. Господи, ну за что мне это? Сон-то ведь даже не очень страшный, даже кошмаром назвать нельзя. Кошмар начинается, когда я узнаю, что человек из лодки…

— Умер? – подсказал Саша.

Лика кивнула, размазывая тыльной стороной ладони остатки туши. Ну вот. Теперь она и сама похожа на этих психов, малюющих черные провалы на месте глаз.

— Ты как?

— Нормально, — Лика махнула бармену и попросила энергетик. – Только спать хочется.

— Гадость эти твои энергетики.

— Я знаю. Я только иногда.

— Раз в год?

— Угу. – Лика снова помрачнела, потому что ее собеседнику явно хотелось вернуться к ее таинственной истории. – Только сегодня. Если бы я не боялась вырубиться, я бы нажралась сегодня. Иначе вообще невыносимо. Мне стыдно, что я даже не попыталась их спасти. Ни одного из них. Кроме папы.

— А отец твой тоже?..

— Ну, по-настоящему он мне не отец. Мама за него вышла, когда я была во втором классе. Но родного отца я не знаю, так что дядю Женю всегда называла папой. Мама-то у меня женщина суровая, у нее не забалуешь. А он добрый всегда был. Я на прошлый дэрэ не хотела одна оставаться, боялась заснуть, и попросила его покатать меня на машине. Всю ночь проездили, километров двести накрутили. А ведь ему с утра на работу надо было! Папка термос взял, бутеры, экскурсию целую провел: рассказывал мне про свои любимые места. Он же Москву хорошо знал с детства, да и таксовал много лет, до последнего в убере подрабатывал вечерами. – Лика прерывисто вздохнула. – Только я все равно под утро отрубилась. Устала, а в машине так тепло было, что я буквально на минутку глаза прикрыла, а папа… Только что руль держал – и через секунду уже весла у него в руках. Я поняла, что это тот самый сон, когда услышала его слова «Дальше без меня, доченька». Заорала, как ненормальная, себя разбудила, папу напугала так, что мы чуть на встречку не вылетели. Спросил, что такое. А что я ему скажу? Ну, вот что?!

— Не рассказала, значит?

— Нет, конечно. Правда я такую кампанию в поддержку здорового образа жизни развернула, что он не знал, куда от меня деваться. Как взбесилась. Курить его бросить заставила. Представляешь? После тридцати лет стажа он пачку при мне выбросил и больше не покупал. Если папа задерживался долго, таксуя, я дикие истерики закатывала: забрасывала его звонками, сообщениями. Думала, все: он уже в груде покореженного железа где-нибудь на обочине лежит. Я, не поверишь, готовить на всю семью начала. Котлетки паровые делала, овощи, всю эту полезную жратву, которую папа ненавидел, но ради меня ел, — Лика слабо улыбнулась. – Точнее, чтобы я отстала.

Она опрокинула в рот остатки энергетика из алюминиевой банки, сморгнула две крупные бисеринки слез и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Когда папе диагноз поставили, я поняла, что это все были мертвому припарки. С метастазами в позвоночнике он мог уже хоть гвозди есть – уже все равно было. Поздно спохватились. Папа – единственный был из всех десятерых, кто умер не внезапно. И мне, стыдно сказать, даже легче было от того, что кто-то разделил со мной это знание о своей скорой смерти. Хотя папка до последнего храбрился, что, мол, сейчас подлечится – и на море с мамой махнем. А через три месяца – все…

— Ну, вот видишь. Это доказывает, что нет никакого проклятия. Он же, наверное, заболел раньше, чем ты сон свой увидела? Не бывает так, чтобы рак за три месяца с нуля до такой степени дошел?

— Наверное, — Лика пожала плечами. – Я не знаю. Не знаю, что думать. Самое говенное, что я постоянно чувствую себя виноватой за то, какая я эгоистичная тварь.

— Тьфу! Это тут причем?

— А при том! Вокруг меня десять человек умерли, а я жалею себя. Ну, зачем было об этом знать? Вот за что? Думать потом, что делать: избегать их? Опекать? Взгляд отводить, как от прокаженных или наоборот, заглядывать в глаза, выискивая признаки скорой смерти? Я устала! Я чертовски устала! Они умерли по одному разу, а я уже десять раз – с каждым из них! Если еще и мама, я не знаю, как я это выдержу…

— Ну, а она-то здесь причем? Ты же сама сказала, операция несложная.

— Это мама так говорит, а у нее все – несложно. Тем более, ее коллега будет оперировать, она ему доверяет, как себе. И вообще, она, как все врачи, циник еще тот: на все смеется и повторяет, что раньше смерти не помрешь. Я вообще не знаю, что она за человек такой! Просто железная, конь с яйцами. Меня после папы так размотало, что я месяц в универ не ходила. А она через неделю уже ассистировала, через две – сама оперировала. Мне так перед ней стыдно...

— За что? Что ты живой человек и переживаешь?