Страница 36 из 214
— Но у него же есть Бритта.
— Бритта Хернишен? — В голосе Бобби звучало недоверие. — Ты бы доверила
ей
сохранить Эрни жизнь?
— Она его мать.
Бобби замолчал так, словно связь прервалась.
— Ради всего святого, Бобби, она профессор. Она ведёт курс о значении этики в литературе. Она жертвует уйму времени организации «Спасём аллигаторов» и другим подобным делам.
— Это Мейпл-Гроув, — сказал Бобби.
— И что?
— Ты правда доверяешь в Мейпл-Гроуве хоть кому-то, кроме Эрни?
— Что это значит?
После паузы Бобби сказал:
— Не знаю.
— То есть не знаешь.
— А
ты
знаешь?
Она нахмурилась.
— Откуда
мне
знать, что ты имеешь в виду, если
ты
сам не знаешь, что имеешь в виду?
— Не знаю.
Ребекка процитировала городской девиз:
— Мейпл-Гроув — «идеален, как на почтовой открытке».
— Правда, Бекки?
После своей собственной неловкой паузы она сказала:
— Именно таким я его и помню. Живописным и скучным.
Теперь между их репликами повисали такие долгие паузы, что казалось, будто Бобби и сам впал там, в опасном Балтиморе, в кому.
Наконец он сказал:
— Насколько идеальным мог быть Мейпл-Гроув, если от одного конца города до другого были разбросаны люди в коме?
Она обдумала этот вопрос так, словно размышляла над проблемой глубочайшего философского значения.
— Тебе не кажется, что «разбросаны» — это гипербола, если ни ты, ни я не можем вспомнить ни одного человека в коме до Эрни?
Возможно, Бобби сперва перевёл свой ответ на китайский, потом с китайского на иврит, а потом с иврита обратно на английский, прежде чем наконец произнёс:
— Память — забавная штука.
— Мне тут совсем не смешно.
— Я о другом: разве не может быть так, что, если тебе кажется, будто что-то случилось, если это ощущение очень сильное, — значит, это могло быть правдой, даже если ты этого не помнишь?
— Ты про вытесненное воспоминание?
— Вытесненное или стёртое.
— Кто мог стереть нам память?
— Не знаю, — сказал Бобби. — Когда встретимся в Мейпл-Гроуве, попробуем это понять.
— Значит, я туда еду.
— Конечно едешь. Ради Эрни. Ради Спенсера. Ради меня. Ради самой себя. Четверо амиго.
— Мы ведь всегда знали, что однажды снова вернёмся домой, — да? — сказала она.
— Да.
— Как? Откуда мы это знали?
— Не знаю.
— Что с нами тогда произошло?
— Не знаю.
— Что теперь с нами будет?
— Не знаю.
— Мне страшно.
— Знаю.
Сползая с фигурки на капоте и растекаясь по нагретому солнцем металлу, плюха гуано казалась знамением, предвестием, полным меловито-блестяще-слизистого символического смысла, хотя Ребекка не могла этот смысл истолковать.
За время съёмок «Врагов» её пять раз номинировали на «Эмми», и дважды она побеждала, поэтому у Ребекки была та особая разновидность уверенности в себе, которая приходит ещё и к честолюбивым продавцам автомобилей, когда они заключают достаточно сделок, чтобы получить табличку с маленьким золотым рулём и звание «Сотрудник месяца», или к агенту по недвижимости, которого так же чествуют на полугодовом банкете агентства в Golden Corral. И вот теперь она зачерпнула из этого источника уверенности, стараясь смыть страх, просачивавшийся в неё, как жижа из лопнувшей канализационной трубы, и сказала:
— Бояться нечего. Нам нечего бояться, кроме самого страха.
Из Балтимора Бобби-Шэм ответил:
— Уверен, ты права, хотя...
— Хотя что?
— Хотя именно это сказала блондинка с короткой стрижкой пикси.
— Какая ещё блондинка с пикси?
— По-моему, у неё даже имени не было. В «Визге, и снова визге» она сказала ту же самую фразу как раз перед тем, как Джудифейс распилил ей голову бензопилой надвое.
— А. Да. Она. Это была первая сцена. В сценарии она называлась просто «Жертва номер один».
— Ну, — сказал Бобби, — биографии у неё не было, будущего тоже, так что имя было бы излишеством. Мы со Спенсером остановились в мотор-отеле «Раскидистые дубы». Там хорошо. Четыре звезды. Тебе могли бы забронировать номер на имя кого-нибудь менее знаменитого, чем ты.
— Необязательно. Пусть Мод забронирует мне номер на своё имя и своей картой.
Мод Пакит была её личной помощницей.
— Я буду там к вечеру, а то и раньше.
— Люблю тебя, амиго.
— И я тебя люблю, Бобби.
— Давайте сделаем это ради Эрни, — сказал он.
— Ради Эрни, mi amigo, — сказала она.
Она не хотела возвращаться домой, потому что это уже не было домом. Её невнимательная мать переехала в Майами. Дедушка и бабушка, вырастившие её, Чарли и Рут, удалились на покой в Палм-Спрингс. В Мейпл-Гроуве она всегда была чужой. Сам город не вызывал в ней даже слабого прилива ностальгии. Напротив, какая-то интуитивная настороженность, рождённая тёмным знанием, глубоко похороненным в её подсознании, всякий раз отговаривала её от поездки туда, стоило ей подумать о возвращении хотя бы ради встречи с Эрни, — поэтому Эрни всегда приезжал к ней сам.
Неизбежно Ребекка вспомнила Томаса Вулфа, автора «Домой возврата нет» — увесистого тома, который в 1940 году обрушился на ничего не подозревавшую публику и сразу же был объявлен классикой американской литературы. Один знакомый Ребекки, кинорежиссёр с множеством хитов за плечами, девять лет пытался экранизировать этот роман — почти столько же, сколько безуспешно пытался затащить в постель саму Ребекку. Хотя его восемь раз номинировали на «Оскар» и трижды он его получал, он так и не сумел выбить проекту зелёный свет ни в одной студии и вообще не смог найти финансирование: ни тогда, когда у него был сценарий, точно следовавший роману, ни тогда, когда он переосмыслил книгу как рок-н-ролльный мюзикл, ни тогда, когда придумал придать истории научно-фантастический оттенок, ни даже тогда, когда ввёл в неё жуткую параллельную линию о зомби, пожирающих человеческую плоть. Название оказалось ещё более пророчески точным, чем мог предположить сам писатель: домой возврата нет — и даже фильм о том, что домой возврата нет, снять нельзя.
И всё же Ребекка собиралась попробовать вернуться домой. Ради Эрни.