Страница 30 из 214
Когда они перенесли туда своего обмякшего амиго из кабинета и уложили в ящик под сиденьем у окна, Спенсер сказал:
— Надеюсь, он сможет там дышать.
— Он не дышит, — напомнила Ребекка. — Жизненных признаков нет.
— Но если он вернётся и очнётся, пока нас не будет, ему ведь понадобится дышать.
— Это же не герметичное пространство, — сказал Бобби. — Да и вообще, он просто поднимет крышку и выберется.
Спенсер поморщился. Морщиться он умел очень хорошо. Он усердно упражнялся в этом искусстве. Это было одно из немногих выражений лица, которое на вернисажах производило впечатление на богатых коллекционеров и убеждало их, что перед ними творческая сила, с которой следует считаться.
— Когда я ехал сюда из Чикаго, мне и в голову не приходило, что придётся таскать беднягу Эрни с места на место, лишь бы он не попал в руки гробовщика.
— А по-моему, именно такого я и ожидал, — возразил Бобби. — Разве тебе это не напоминает старые добрые времена? Я чувствую себя так, будто мне снова четырнадцать, хоть и не понимаю почему.
— Что дальше? — спросил Спенсер.
— Не думаю, что это зависит от нас. У меня ощущение, что дерьмо и дальше будет валиться на нас с той же скоростью, с какой мы успеваем с ним справляться. Так что, ради бога, не впадай в состояние фуги и не начинай писать то, чего сам не понимаешь.
— Чтобы это случилось, я должен быть у себя в мастерской, с кистью в руке. Да и то не всегда.
Ребекка закрыла крышку сиденья у окна и поморщилась, глядя на портьеры, — хотя и не так выразительно, как только что морщился по другому поводу Спенсер.
— Может, Эрни и нужен весь этот антураж, чтобы сочинять свои песни, но для меня тут чересчур много вестерна. И я хочу есть.
Спенсер предложил оставить прокатные машины у мотеля и поехать ужинать на его внедорожнике.
— Как насчёт пиццерии «У Адорно»?
Ребекка улыбнулась.
— Прямо как в старые времена — если она ещё работает.
— Судя по тому, что я видел, работает. В Мейпл-Гроуве мало что меняется.
Глядя на закрытую крышку сиденья у окна, Бобби-Шэм услышал, как сам говорит необычайно мягким, совсем не свойственным ему тоном. В голосе его даже дрожало чувство.
— Как-то неправильно оставлять его здесь одного.
Каждый из этих амиго в какой-то мере закалился, пробиваясь к успеху в беспощадных мирах кино, искусства и литературы, где зависть была повальной болезнью, а вторая по распространённости причина карьерной смерти — удар в спину — уступала лишь первой: удару в грудь с улыбкой на лице. И поскольку Ребекка поднялась именно через жестокую киноиндустрию, она, конечно, была самой жёсткой и практичной из троих, а недавний приступ внезапного просветления заставил её осознать это с особенной остротой.
Хотя она любила Эрни, в оценке их положения она была беспощадно прямой.
— Каждый из нас был один с тех пор, как мы тогда разошлись, и каждый был один ещё до того, как мы вообще стали амиго. То, что один из нас сейчас один, — ничего нового.
15
Эрни один
Когда медведи впадают в спячку, грезят ли они всю зиму напролёт? В наш век, когда нам твердят, что наука объяснила устройство вселенной и ответила на все главные вопросы, кажется, мы уж должны бы знать, видят ли медведи сны. Однако этим знанием мы не располагаем, потому что, увы, те бесстрашные учёные, которые отваживались забираться в берлоги косолапых, чтобы изучать их мозговую активность с помощью компактного переносного электроэнцефалографа на батарейках, никогда не заходили дальше того, чтобы выбрить небольшие участки на коже головы спящего объекта и прикрепить туда электроды проводящей пастой. Прежде чем удаётся снять пригодные показания, происходит либо свирепое растерзание, либо расчленение, либо потрошение с особым усердием — а то и всё сразу. Да и с самим электроэнцефалографом тоже ничего хорошего не случается.
Можно было бы предположить, что спящего медведя следовало бы усыпить мощным седативным средством, введённым на расстоянии из ружья для шприц-дротиков. Любой компетентный учёный отверг бы такую мысль с презрением, если не с обжигающим негодованием, и совершенно справедливо. Спячка — состояние
естественное
, в которое медведи впадают сами собой, тогда как седация — состояние
неестественное
. Если бы медведю ввели значительную дозу золпидема или залеплона, а затем наблюдали бы мозговые паттерны, указывающие на сновидения, это ничего бы не доказало относительно того, видит ли животное сны во время естественной спячки. Эти жизненно важные сведения будут добыты лишь тогда, когда какому-нибудь счастливчику-учёному попадётся особенно крепко спящий медведь, а для этого, вполне возможно, придётся принести в жертву ещё немало высокообразованных людей, прежде чем найдётся нужный медведь.
Это подводит нас к очевидному вопросу: «А как насчёт червей?» Недавно учёные обнаружили во льдах Арктики длинных бледных червей, которые находились в неподвижном состоянии тысячи лет. Когда их разморозили, они вернулись к жизни — столь же бодрые и любознательные, как современные черви, не перенёсшие подобного испытания. Видели ли эти впавшие в спячку черви сны на протяжении тех столетий? Какие захватывающие фантазии могли им сниться во сне? Учёные очень хотели бы это узнать, но им мешает то обстоятельство, что мозг у этих червей настолько мал, что электроэнцефалографа с настолько крошечными электродами, чтобы их можно было надёжно закрепить там, где нужно, ещё не изобрели. И вдобавок остаётся проблема: как определить, с какого конца у червя голова, если она вообще у него есть.
Если вопрос о том, снятся ли сны медведям и червям во время спячки, остаётся без ответа — а это так и есть, — то мы и надеяться не можем узнать, видел ли Эрни Хернишен сны, пребывая в анабиозе, спелёнутый в пространстве под крышкой сиденья у окна. Мы могли бы строить догадки, но без всякой пользы.
Что можно сказать наверняка: после того как трое амиго ушли, в доме некоторое время стояла тишина. Не безмолвие, заметьте, потому что даже покинутые дома издают тихие звуки. Скрип и потрескивание дерева, которое то расширяется, то сжимается. Стук пузырька воздуха, пробирающегося по трубам. Включающийся и выключающийся мотор холодильника.