Страница 212 из 214
49
Белая лошадь, чёрная шляпа
Когда они вышли из пасторского дома церкви Святого Марка, солнце всё ещё заливало Мейпл-Гроув золотым светом позднего дня, потому что амиго предпочитали возвращаться в последний квартал Харриет-Нелсон-лейн, пока могли издали увидеть приближающихся нельсоновцев.
В доме, где в подростковые годы Спенсер жил один, Бобби на втором этаже откинул из стены складную кровать.
Эрни лежал там, всё в той же одежде, в которую его одели в больнице два дня назад. Он уже проснулся и терпеливо ждал, когда его выпустят. Выбираясь наружу, он сказал:
— Привет, ребята! Альфа недавно закончила читать мою память, разбудила меня и рассказала всё, что случилось с тех пор, как вы вернулись. Ну и дела, а? Полное безумие. Простите, что мама хотела вашей смерти, но вы же знаете, какая она.
Ребекка его обняла, и Бобби его обнял, и Спенсер его обнял, а потом все они обнялись вместе, после чего поспешили убраться оттуда, пока в дверь не позвонили и соседи не явились с едой.
Когда они приехали к Эрни,
всё ещё
не стемнело. С того времени, как его положили в больницу, он ни разу не мылся и чувствовал себя грязным.
Пока Эрни наскоро принимал душ и переодевался в чистое, остальные трое амиго собрались на кухне. Ребекка старалась не поддаться желанию протереть всё антисептическим раствором — и обнаружила, что может его контролировать.
Когда Эрни снова появился, он сказал:
— Я умираю с голоду. Может, поужинаем в «У Адорно»?
Эта мысль всем пришлась по вкусу, но как раз в эту минуту из сливного отверстия в раковине к ним обратился приятный на слух голос:
— Эй там, наверху, это всего лишь я, Альфа. Не бойтесь.
Из слива хлынула масса грибной слизи, перелилась через край мойки и громоздкой кучей осела на полу.
Поначалу казалось, что этой массы слишком много, без всякой надобности, но затем она оформилась в белую лошадь, и стало ясно, что объём был как раз необходимый. Из лошадиной пасти донёсся тот самый голос, что прежде говорил из слива:
— Как вы знаете, я считаю морально недопустимым обманывать людей, выдавая себя за одного из них. Я уважаю ваш вид. Я люблю вас, ребята. И вот я подумала… ну, лошадь. Лошади ведь такие красивые. Это не настоящая лошадь. Она не нагадит здесь, на кухне. Лошадь вас устраивает?
Все четверо амиго согласились, что лошадь их вполне устраивает.
— Вот в чём дело, — сказала лошадь. — Когда я начала читать память Эрни, меня это глубоко тронуло. Глубоко, глубоко тронуло. Он столько перенёс, но всё равно остаётся оптимистом, влюблённым в жизнь. Он не держит зла ни за что из того, что с ним случилось. Эрни вообще не способен на обиду, даже по отношению к собственной матери, а это, по-моему, делает его святым. Через память Эрни я познакомилась со всеми вами, близко познакомилась — и была глубоко тронута. Вы меня понимаете?
Амиго сказали, что понимают. После всего пережитого за последние два дня в разговоре с лошадью им уже не виделось ничего странного.
— Я полюбила вас всех, — сказала лошадь. — Не в романтическом смысле. Я всё-таки гриб. Платонической любовью. Но очень глубокой платонической любовью. Вы особенные люди. Если бы я сейчас могла плакать настоящими слезами, я бы плакала, но я могу плакать только ненастоящими, а это было бы неправильно. Это было бы неуважительно, особенно потому, что слёзы текли бы из глаз лошади. Пожалуйста, не чувствуйте неловкости из-за моего признания в привязанности. Я старая сентиментальная душа,
очень
старая сентиментальная душа, и уж такая я есть.
Амиго заверили её, что никакой неловкости не испытывают и, более того, растроганы. Всегда было благословением услышать, что кому-то ты дорог, даже если этот кто-то не человек.
— Много лет назад я совершила ошибку, — призналась лошадь, — когда позволила себе подавить воспоминания о том, что вы увидели в подвале церкви, и о ваших встречах с Хорнфлаем. Я не пыталась защитить Бету. Кто бы стал её защищать? Я всего лишь старалась уберечь себя от того, чтобы обо мне узнал кто-нибудь помимо людей из института. По натуре я, в сущности, очень застенчива. Меня ужасает сама перспектива славы. Я люблю людей, обожаю людей, но одна мысль о больших толпах, которые будут топтать эти четыре тысячи акров в надежде со мной поговорить… меня бы это просто убило. Но из-за того, что ваши воспоминания были подавлены, вы стали невротиками. Вы хоть немного понимаете, что вы невротики?
— У нас были такие подозрения, — призналась Ребекка.
Лошадь сказала:
— Бобби, ты беспрестанно мотаешься по миру и нигде не оседаешь. Ты от чего-то бежишь, только не знаешь от чего.
— Теперь знаю, — сказал Бобби. — Из-за Хорнфлая. Из-за Беты. Теперь я могу оставить это позади.
— А ты, Ребекка, всё время что-то оттираешь, потому что случившееся оставило в тебе чувство нечистоты. Не потому, что ты
должна
чувствовать себя грязной, а потому, что не помнила и потому воображала вещи куда хуже того, что произошло на самом деле. Спенсер, а почему ты носишь эту чёрную шляпу двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю?
С оттенком почти что нежности Спенсер похлопал ладонью по тулье своей шляпы.
— Это часть моего образа, делает меня запоминающимся. Без неё я из тех людей, что теряются среди мебели.
— Что ж, тогда, — сказала лошадь, — это никак не связано с тем, что я подавила ваши воспоминания. Это потому, что твой отец без конца твердил тебе, будто ты пресный, как белый хлеб, а характер у тебя менее интересный, чем у кабачка. Тут я не виновата. Мне сразу стало гораздо легче на душе. Но, пожалуйста, избавься от этой шляпы. Твой папаша был ослом. И сейчас тоже — осёл за решёткой.
Эрни спросил:
— А как же я? Какие у меня неврозы?
— Никаких. Ты самая добрая и самая простая душа на свете. Твои воспоминания не окрашены отрицательными чувствами. Но ты позволил себе стать маменькиным сынком — а мама у тебя, надо сказать, очень скверная. Тебе нужно уехать от неё и держаться подальше. Продай дом, уезжай из Мейпл-Гроува, живи рядом со своими амиго и пиши свои чудесные песни.
Эрни спросил:
— А ты будешь приезжать в гости? Только, может, не в виде лошади — по крайней мере, не такой большой. Это было бы неловко. Может, птицей?
— Ни у меня, ни у Беты нет власти над нашими аватарами за пределами того места, где мы выросли, — с сожалением сказала лошадь. — Но если время от времени тебе будет приходить эмодзи с улыбающимся грибом, ты поймёшь, кто его прислал.