Страница 184 из 214
отец тоже исчез, — сказал Спенсер.
Выражение глубокого сочувствия вытянуло лицо Джима Джеймса в ещё более удлинённую геометрию.
— Мне очень жаль. Сколько вам было лет, когда он умер?
— О, он жив до сих пор. Он тоже меня бросил.
— Как необыкновенно. Зачем ему было так поступать?
— Он открыл церковь для сексуальных вырожденцев и взял в гражданские жёны проститутку.
— Что ж, это и правда необычно. И что вы при этом чувствовали?
— Пережил. Благодаря моим амиго.
— Друзья — сокровища, — сказал Джим Джеймс. — А отец вам объяснялся? Он раскаивается?
— Мы не то чтобы часто общаемся. Он сидит в тюрьме за налёты на броневики. А вы? Из-за чего вы в больнице?
— Из-за пальца.
— А что с вашим пальцем?
— Я бы предпочёл об этом не говорить. Я человек позитивный. Не люблю зацикливаться на ужасах этого мира.
Появилась медсестра с подносом для ужина, поставила его на столик на колёсах и подвинула к Джиму Джеймсу.
Джим сказал Спенсеру:
— Не уходите только из-за того, что принесли ужин. Составьте мне компанию. Поболтайте ещё немного.
На дальней кровати тот тип с кубиком Рубика уже весь покраснел, обливался потом и всё ещё ругался.
С улыбкой, показывая большим пальцем через плечо на соседа по палате, Джим Джеймс сказал:
— Гарри человек хороший, богобоязненный, но уж очень напряжённый. Сейчас он не лучшая компания.
— Мне ещё кое-что нужно сделать, — сказал Спенсер. — Но завтра я зайду вас проведать, если вы ещё будете здесь.
— О, я буду здесь. Я здесь надолго. Я здесь буду куда дольше, чем до завтра, с таким-то пальцем.
Медсестра принесла с тележки в коридоре второй поднос с ужином и понесла его к столику, прикреплённому к кровати Гарри.
— Опять пудинг на десерт, — сказал Джим Джеймс. — Терпеть не могу пудинг.
Услышав это, Спенсер изумился тому, что судьба привела его именно в эту палату.
— Я не люблю, когда еда пропадает, — сказал Джим Джеймс. — Хотите мой пудинг?
— Я тоже терпеть не могу пудинг, — сказал Спенсер.
— Единственный пудинг, который я ем, — это крем-брюле.
— Я тоже! Только никто не называет его пудингом.
— Никто, — согласился Джим Джеймс, — но, чёрт побери, крем-брюле
и есть
пудинг.
Пока медсестра пыталась подкатить столик к Гарри, тот выругался на кубик Рубика, швырнул его в стену, обругал медсестру и начал корчиться самым странным образом.
Медсестра нажала кнопку вызова на кровати Гарри и сообщила дежурному врачу:
— Сердечный приступ в триста сорок четвёртой. Мне срочно нужна помощь.
— Какой неприятный поворот, — сказал Джим Джеймс. — Но я уверен, с ним всё будет хорошо. Здесь превосходно лечат.
— Мне, пожалуй, лучше уйти, не путаться у них под ногами, — сказал Спенсер.
— Вы придёте завтра?
— Постараюсь непременно, — заверил его Спенсер и вышел из палаты в тот самый миг, когда туда вбежали врач и целая стайка медсестёр.
Зрелище было сильное, драматичное. Спенсеру захотелось быть художником того рода, который умеет рисовать, чтобы написать картину, передающую всю напряжённость этого мгновения, но он был не таким художником.
Две минуты спустя, в южном конце юго-восточного крыла мемориальной окружной больницы, он подошёл к закрытой противопожарной металлической двери. Табличка гласила: ВХОД ВОСПРЕЩЁН / ТОЛЬКО ДЛЯ УПОЛНОМОЧЕННОГО ПЕРСОНАЛА.
Короткие крылья больницы соединялись с Институтом Кеппелуайта. Он задумался, какая именно часть института находится за этой дверью.
Он оглянулся. В коридоре никого не было — возможно, потому, что весь персонал поблизости вызвали в палату Джима и Гарри.
Когда он нажал на ручку, то не удивился, обнаружив, что дверь заперта. Но вот что
действительно
его удивило — так это озноб, пробежавший по телу, и чувство ужаса, от которого сердце заколотилось, а колени задрожали так, словно вот-вот подогнутся.
Здесь. Именно сюда они пришли в тот давний День благодарения. Они увидели нечто за этой дверью — нечто, что их заставили забыть, — и теперь им необходимо было это вспомнить, если они хотели спасти Эрни и самих себя.