Страница 177 из 214
34
Эрни терпеливо ждёт
Лёжа за откидной кроватью, с отключёнными пятью чувствами и сердцем, неподвижным, как камень, Эрни время от времени успокаивался от добрых мужского и женского голосов, которые приходили не через уши, а возникали внутри него. Он не понимал, как можно «слышать» их, на самом деле ничего не слыша, но не тратил время на тревоги по этому поводу, хотя в его нынешних обстоятельствах времени на пустую трату было предостаточно. Он продолжал сочинять песни в стиле кантри. Это упражнение его музыкального гения время от времени прерывалось воспоминаниями, на которых он с интересом задерживался. Сейчас он думал о Дне благодарения в год Уэйна Луиса Хорнфлая. Он интуитивно и без всяких сомнений знал, что где-то в другом месте Мейпл-Гроува его амиго одержимы тем же давним праздником. И это тоже было чем-то, чего он никак не мог знать, но он не тревожился о том, откуда знает. В конце концов, если его не беспокоило, что он стал бестелесным сознанием, дрейфующим в каком-то лишённом света вакууме, то уж о чём бы то ни было другом беспокоиться и вовсе не имело смысла.
И в День благодарения, и в прочие праздники, и просто по вечерам Бритта Хернишен редко ужинала с сыном. Она и прежде делала это нерегулярно, а в вечер пятого дня рождения Эрни окончательно отказалась от этой практики.
Сидя прямо напротив матери за обеденным столом, он рассказывал про самосвал на батарейках, у которого кузов мог откидываться назад и высыпать груз. Он был красный и для игрушки большой — больше, чем тостер на четыре тоста у них на кухне.
Ему казалось, что она заворожённо слушает его описание грузовика, но она перебила его:
— Перестань играть с горошком.
— Я с ним не играю.
— Правильно ли я понимаю, что ты хочешь, чтобы я поверила, будто ты не играешь со своим горошком, когда я совершенно ясно вижу, что играешь? Такова твоя позиция?
— Я просто его двигаю.
— У тебя вошло в привычку перемещать овощи при каждом приёме пищи? Ты перемещаешь их и тогда, когда тебя кормит мисс Мерквурдиг?
Мисс Мерквурдиг была няней, которая присматривала за ним в отсутствие Бритты, то есть почти всегда.
— Что значит «перемещать»? — спросил он.
Бритта положила вилку, промокнула губы салфеткой и вернула салфетку себе на колени, всё это время недоверчиво глядя на Эрни.
— Как получилось, что ты дожил до пяти лет и при этом не способен дать определение слову «перемещать»? Ты в состоянии это мне объяснить, Эрнест?
— Нет, мэм.
— Я так и думала. Неужели ты не видишь, что всё ещё играешь со своим горошком? Я совершенно определённо попросила тебя прекратить.
— Я просто его двигаю.
— И куда же ты его двигаешь?
— На другую сторону моего картофельного пюре.
— Важно, чтобы в жизни мы делали то, что делаем, по ясным и рациональным причинам. Ты можешь объяснить, почему тебе непременно нужно переложить горошек на другую сторону картофельного пюре? Можешь, Эрнест?
— Там он вкуснее.
Она уже начала было поднимать вилку. Потом снова её положила.
— Ты всерьёз утверждаешь, что горошек вкуснее, если есть его с левой стороны твоего картофельного пюре, чем если его подали с правой?
— Ага.
— Как я уже просила тебя раньше, так и теперь снова прошу воздерживаться от употребления слова «ага». Это разговорный производный вариант правильного слова «да».
— Другие дети так говорят.
— Да, говорят. Однако ты должен понимать, что дети, которые выражаются неточно, — или, что ещё хуже, опускаются до сленга, — вырастут в косноязычных взрослых, обречённых на столь низкие профессии, как сантехники и автомеханики.
— Сантехники и автомеханики — классные профессии.
— Ради поддержания радостного настроения в этот особенный день мы больше не будем обсуждать уместные профессии. Мы согласны, что это ограничение будет действовать до конца нынешнего праздничного ужина?
— Да, мэм.
После долгого молчания Бритта заметила:
— Ты съел только половину своих медальонов из филе. Не следовало ли мне положить их прямо напротив твоего картофельного пюре?
— На день рождения я хотел гамбургеры.
— То, чего мы хотим, и то, что нам следовало бы иметь, — не всегда одно и то же. Человек может хотеть каждый день своей жизни пить колоссальные количества сладкой колы, но, умирая от диабета в тридцать четыре года, он осознает безрассудство того, что не сумел понять последствия постоянного выбора в пользу желаемого, а не должного. Ты понимаешь, Эрнест?
— Наверное. Но вообще-то большинство зовёт меня Эрни.
— Это люди, которых я бы подвергла суровой цензуре, будь это в моей власти. Именно я назвала тебя в честь мистера Хемингуэя. Он был человеком с подобающей гордостью. Он никогда не позволил бы никому называть себя Эрни.
Эрнест
— это человек значительный.
Эрни
— это такой человек, который двенадцать часов в день работает в трюме промыслового траулера, потроша дневной улов. Должна ли я предположить, что именно о такой жизни ты мечтаешь, Эрнест, — о жизни по колено в рыбьих кишках?
— Нет, мэм.
После долгого молчания, за которым последовало ещё более долгое, мать принесла ему кусок торта и маленький шарик мороженого.
— Это не целый торт, — сказал Эрнест.
— Если бы я подала целый торт, позже ты съел бы второй кусок, завтра — ещё один, и так далее, пока в конце концов не съел бы весь. Одного куска вполне достаточно для надлежащего празднования. Я полна решимости не допустить, чтобы ты стал диабетиком — или вырос в огромного толстяка, который был бы для меня позором.
— Мне пять. И свечка всего одна.
— Одной вполне достаточно, Эрнест. Горящие свечи выделяют углекислый газ. Мы рождены не для того, чтобы подвергать планету опасности, внося свой вклад в изменение климата.
Она достала серебряный гасильник, которым ему надлежало потушить свечу, потому что задувать её было бы неприлично.
Год спустя, вскоре после шестого дня рождения Эрни, Хильду Мерквурдиг уволили с должности его няни, когда Бритта выяснила, от кого её сын научился выражению
чокнутая сука
.
Замена Хильде, Берта Феттляйбиг, продержалась восемь месяцев, прежде чем её уволили, когда Бритта выяснила, от кого Эрни научился выражению
дерьмо вместо мозгов
.