Страница 162 из 214
В южном конце коридора внушительного вида металлическая дверь предупреждала: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН / ТОЛЬКО ДЛЯ АККРЕДИТОВАННОГО ПЕРСОНАЛА». Даже если бы амиго не заманили сюда, одного вида этого сурового предупреждения на таинственной двери хватило бы, чтобы им захотелось её вскрыть. Да и вообще не существует на свете такого ботаника, который не начал бы придумывать способ проникнуть за подобную преграду; больше, чем люди обыкновенные, ботаники склонны воображать — и проникаться яростной уверенностью, — что за любой запретной дверью непременно должны лежать тела инопланетян, извлечённые из разбившегося звездолёта, или первый андроид, неотличимый от человека, или доказательство существования снежного человека, или генетически выведенный золотистый ретривер с человеческим уровнем интеллекта, или неопровержимые свидетельства того, что Джона Кеннеди убил робот-терминатор из будущего, а исторические события в Далласе были сфабрикованы, — или вообще всё это сразу. Ботаники были ботаниками потому, что были очень умны, но мы должны понимать и другое: несмотря на свой ум, они были готовы верить в целый ряд самых фантастических вещей, потому что не слишком-то верили в самих себя. Пустота всегда чем-нибудь заполняется.
И вот теперь, в юго-восточном коридоре, при освещении, приглушённом до уровня ночной смены, пока пациенты видели сны о чудесном исцелении или неотвратимой гибели, Бобби воспользовался своими отмычками, приобретёнными у бесчестного и озлобленного Вернера фон Граппенфоккера. (Наивные амиго не знали, что Граппенфоккер был кузеном Адольфа Клангхоффера IV, чей прапрапрадед был сенатором Адольфом Клангхоффером, а тот, в свою очередь, приходился братом Райнхарду Клангхофферу из юридической фирмы «Клангхоффер, Наккер, Хисскас и Норк». Не догадывались амиго и о том, что в 1891 году Райнхард Клангхоффер представлял интересы Гастоффа Кеппелуайта, когда тот успешно добился патента на дверную петлю, а именно на ней и выросло состояние Кеппелуайтов, ставшее крупнейшим в Америке. Всё это может не иметь никакого отношения ни к событиям этого повествования, ни к передряге, в которую угодили амиго, но согласитесь: это по меньшей мере интересно, а возможно, даже подозрительно). Итак, когда ведьмин час Дня благодарения стремительно приближался, Бобби открыл замок двери, которую таким оборванцам, как он и его приятели, открывать не полагалось, — и открыл её.
За ней лежал тамбур, настолько лишённый каких бы то ни было признаков, что казалось, будто его почти не существует. Стены бледнейшего голубого оттенка были до того гладкими, что углы не различались, однако у друзей не возникало чувства, будто они находятся в круглой камере. Пол того же голубого цвета, что и стены, не издавал под ногами ни звука и не давал ощущения опоры, словно они стояли в воздухе, рискуя в следующий миг сорваться и разбиться насмерть. Глаз не мог уловить потолок. Источника света видно не было; казалось, он исходит отовсюду. Когда в каждом из амиго начала прорастать паника, они обернулись и увидели, что дверь, через которую они вошли, исчезла. Если она и ждала, чтобы её открыли, то лишь потому, что без всякого шва слилась со стенами и полом, не оставив ни ручки, ни малейшего выступа. Хуже кромешной тьмы, этот мягкий, но всепроникающий свет не обнаруживал ни малейшей детали пространства, а чувство, будто они стоят в пустоте, подсказывало, что следующий шаг обрушит их в голубую бездну.
Эрни выразил общую мысль:
— Я не знаю, что ждёт нас после смерти, но, может быть, именно это.
Напряжение в них нарастало и уже вело к крику, но по меньшей мере за минуту до того, как первый из амиго мог сойти с ума, впереди раскрылась, как диафрагма, дверь. За проёмом лежал свет иного качества, чем вокруг них; однако то, что ожидало дальше, скрывала дымка. Они чувствовали себя как Ричард Дрейфус в «Близких контактах третьей степени», когда он стоял у трапа звездолёта и смотрел вверх, в яркую тайну этого корабля, но при этом — как Ричард Дрейфус в «Челюстях», когда он перегнулся через корму рыбацкой лодки и навстречу ему из моря поднялась большая белая акула величиной с кита, и одновременно — как Ричард Дрейфус в «До свидания, дорогая», когда понял, что любит Маршу Мейсон и её очаровательную маленькую дочку сильнее, чем саму идею стать звездой Бродвея. В такой ситуации первые два фильма вспоминались вполне уместно, но почему на ум пришёл третий, объяснить было невозможно, хотя мистер Дрейфус, помимо того что его обожали зрители разных поколений, всегда пользовался особой любовью ботаников.
При всей своей храбрости четверо амиго всё же хотели повернуть назад, нащупать почти невидимую стену, найти дверь и вернуться в больницу. Разумеется, всякому, кто знаком с подобными ситуациями, известно, что отступление никогда невозможно. Есть лишь один-единственный вариант — идти вперёд, в ужас, кошмар и долговременную психологическую травму. Они никогда не видели фильмы «Визг», потому что первый «Визг» тогда ещё даже не был снят, не говоря уже о продолжениях, но мы, видевшие эти картины, можем быть почти уверены: то, что ожидало их впереди, не могло быть таким же страшным, как Джудифейс.
Это было страшнее.
Они прошли сквозь проём и скрывавшую всё дымку в белую комнату без окон, примерно сорок на сорок футов, с четырьмя равномерно расположенными в полу отверстиями по шесть дюймов в диаметре. Эти отверстия, по-видимому, обозначали места для четырёх каталок, но в тот момент там стояли только две — на одной лежал мужчина, на другой женщина. Оба пациента были в больничных рубашках и укрыты лёгкими одеялами. Они казались без сознания, а то и в коме. Сама по себе эта сцена была странной, но не страшнее обычной чистки зубов без осложнений или визита ходоков с охапками брошюр, которые уверены, что знают об Иисусе больше вас, и твердо намерены это доказать.
Пугающим, ужасающим, омерзительным и отталкивающим было то, что
происходило