Домой в потёмках

— Если вы все едете, — сказала Ребекка, — то и я еду, хотя меня раздуло, я вся в газах и мне кажется, будто у меня плавится лицо.

— Ты всё равно очень хорошо выглядишь, — сказал Спенсер.

— Не то чтобы мы вообще обращали внимание на то, как ты выглядишь, — сказал Бобби.

— И не вздумайте. Я всего лишь один из парней.

— Я хотел сказать, — сказал Спенсер, — что для человека, которого раздуло, который весь в газах и выглядит таким измученным, ты выглядишь бодрой и здоровой.

Выходя из кухни за пальто, которые они носили в этот прохладный ноябрьский день, Бобби поднял вопрос, способный показаться странным, но на самом деле лишь показывавший, что уже тогда у него на уме была будущая профессия.

— Если бы это была история, а не просто реальная жизнь, где лучше было бы оборвать главу — здесь или уже после того, как мы найдём в больнице всё, что там можно найти?

— Странный вопрос, — сказал Эрни. — Это

и есть

реальная жизнь.

— Просто мне любопытно: почему жизнь иногда идёт длинными, медленными отрезками, а в другое время движется вперёд скорее как череда коротких, быстрых глав? Разве не веселее было бы, если бы жизнь вся состояла из коротких, быстрых эпизодов? Или, когда я стану старше, мне захочется, чтобы она текла медленно?

Натягивая пальто, Спенсер сказал:

— Мне не до философии. На то, чтобы быть ботаником, у меня и так уходит вся энергия.

43

Пока амиго готовятся навестить пастора Ларри, они вспоминают один кошмарный День благодарения. Часть 2

Пока трое амиго сидели в Genesis через улицу от пасторского дома церкви Святого Марка, они оставались неподвижны, как манекены, — впрочем, всего три минуты. Как вскоре выяснится, события того рокового, далёкого Дня благодарения силой разума колоссальной мощи, почти недоступной человеческому постижению, прокручивались в них в невероятно сжатом виде. За три минуты они во всех подробностях вспомнили весь тот праздник, когда им было четырнадцать.

Итак, двадцать один год назад, в ночь дивной красоты, четверо амиго были вместе, раздувшиеся и мучимые газами.

Они вышли из дома Спенсера в холодную тишину, сквозь которую первый снег сезона падал прядями, столь же отвесными, как дождь в безветренный день. Ребекка восхищалась горностаевым покрывалом, смягчавшим жёсткие очертания всего, что лежало в горизонтали. Там, где ветер не лепил хлопья к бокам предметов, почти все вертикальные поверхности оставались тёмными и сухими, резко контрастируя с горизонтальными. Обратив на это внимание парней, Ребекка также заметила, что кора деревьев и прочие шероховатые вертикальные поверхности удерживают небольшую долю снега — тем большую, чем глубже рельеф. Будучи ботаниками, они все заметили эту подробность и без неё, но, проговорив её вслух, ощутили тёплое чувство товарищества.

Они почти могли поверить, что на самом деле именно они и есть самые крутые ребята в городе. Но с собой они были слишком честны, чтобы всерьёз предаваться этой иллюзии, и она быстро рассеялась.

Больница находилась в пешей доступности от дома Спенсера. В Мейпл-Гроуве всё находилось в пешей доступности от всего остального. Ни одна проезжающая машина не нарушала тишины; городок казался вымершим. Когда идёшь вдоль реки, зачарованный такой неподвижностью, вид белого снега, падающего на тёмную воду, внушает покой, а возникающий шёпот едва ли громче тихого голоса любящего духа, посылающего тебе благословение сквозь завесу между живыми и мёртвыми. В тот раз амиго не шли вдоль реки, но она была где-то там, ожидая их, если бы они свернули.

Однако они остались верны выбранному пути и вскоре добрались до больницы. Хотя машины на стоянке для персонала уже покрывались снежным налётом, гостевая парковка в этот час пустовала.

Входная дверь в вестибюль вполне могла быть не заперта, но амиго последовали указателю для тех, кто доставляет продукты в больничную кухню, расположенную в юго-восточном крыле. Стоявшие по бокам большие мусорные контейнеры указывали на нужный вход. Кроме того, на очень широкой двери крупно значилось: «КУХНЯ», а сверху её ярко освещала лампа.

Холодный воздух у входа пах табачным дымом, из чего следовало, что кто-то недавно выходил из кухни покурить. В 10:10 ужины пациентам давно уже развезли. Всё съедобное было съедено, подносы возвращены, ряды промышленных посудомоечных машин загружены, чистые подносы вынуты. Все повара и прочие кухонные работники наверняка уже разошлись. Завтрак должен был состоять из чего-нибудь вроде апельсинового сока, тостов, фабрично приготовленной омлетной массы, разогретой в микроволновке, и цельных брусков картошки по-домашнему, изготовленных в Польше и доставленных в США на рефрижераторном судне. Подать его полагалось в семь утра. До прихода кухонного персонала оставалось, вероятно, ещё часов шесть.

За те месяцы, что прошли с тех пор, как он с помощью стеклореза и малярной ленты синего цвета проник в пасторский дом церкви Святого Марка, Бобби-Шэм, движимый своей писательской любознательностью и талантом к упорным разысканиям, нашёл источник, где можно было раздобыть набор отмычек, приобрёл его и освоил приёмы, позволяющие пользоваться им с наибольшей пользой. Как уже отмечалось, когда прежде он занимался незаконным проникновением, мы не должны думать о Бобби хуже из-за того, что технически это преступление, потому что на самом деле у него не было ни преступных, ни злостных намерений. Если уж нам непременно надо возмутиться и возложить тяжёлую вину на кого-то, давайте посмотрим не дальше, чем на мистера Вернера фон Граппенфоккера, отставного слесаря, ожесточённого и из-за ничтожной пенсии, и из-за того, что его жена Теда дважды пыталась его отравить. За отмычки и обучение Бобби расплатился с фон Граппенфоккером деньгами, заработанными на написании сочинений «почему я хочу поступить в Гарвард» и им подобных для старшеклассников, собиравшихся в колледж. Если вам кажется, что Бобби совершил проступок — а то и нечто посерьёзнее, — когда оплатил воровские инструменты и знания о том, как ими пользоваться, деньгами, полученными за введение в заблуждение Гарварда и прочих сходных учреждений, то постарайтесь представить, что это

вас