Домой в потёмках

21

Бобби внезапно вспоминает ночь ужаса

Один у себя в номере, уже приняв душ и одевшись к новому дню, Бобби Шэмрок съел бесплатный континентальный завтрак, который предлагался в мотеле. Завтрак оказался маленькой сдобной булочкой с изюмом и белой глазурью, поданной на бумажной тарелочке, затянутой пищевой плёнкой. Сладкая булка ему была не нужна, но, оставь он её нетронутой, администрация могла бы обидеться. А если и было на свете что-то, чего Бобби не любил делать, — вообще-то таких вещей было немало, — так это обижать человека, который хотел как лучше.

Он съел сухую, безвкусную булочку стоя в ванной, чтобы крошки сыпались в раковину, откуда их можно было смыть водой. Потом он вытер раковину горстью бумажных салфеток Kleenex. Влажные салфетки он завернул в плёнку и выбросил вместе с бумажной тарелкой, которую предварительно сполоснул. Бобби был немного помешан на аккуратности. До мизофобии — страха перед грязью — или атаксиофобии — страха перед беспорядком, — до чего, как ему порой казалось, недалеко было Ребекке, он, возможно, всё-таки не доходил, но свои заскоки у него определённо имелись.

Амиго договорились встретиться в закусочной рядом с мотелем в 7:30. Сейчас было семь. Бобби не любил сидеть в комнате с неубранной постелью. После того как он исправил эту проблему, кровать стала выглядеть так, будто он спал на полу.

Убить оставалось двадцать минут, и он сел в единственное кресло в номере, неожиданно припомнив визит в пасторский дом церкви Святого Марка — воспоминание, которое до сих пор как будто было начисто выбелено из его памяти.

* * *

После той давней субботы, когда амиго весь день ходили за пастором Ларри по Мейпл-Гроуву, так и не найдя ни малейшей зацепки, объясняющей, почему в церковном подвале оказались чудовища, они ещё твёрже вознамерились выяснить, чем же таким зловещим может заниматься этот священнослужитель. Они решили пойти на воскресную утреннюю службу в церковь Святого Марка — а вдруг снизойдёт какое-нибудь откровение. Эрни, как участник хора, уже несколько дней репетировал гимны, намеченные на это воскресенье, исключительно затем, чтобы действовать матери на нервы; как бы она ни бесилась из-за того, что он пошёл в церковь, тишине она всё равно была бы благодарна. Спенсер жил один в доме своего отца, так что мог делать что хотел и ходить куда хотел. По выходным у бабушки и дедушки Ребекки появлялось больше времени друг на друга; они предпочитали, чтобы она почти весь день не бывала дома. Её отсутствие давало им возможность ещё усерднее поддерживать иллюзию влюблённой парочки, одновременно оттачивая взаимную ненависть, придумывая всё более тонкие и всё более ядовитые словесные шпильки и злые проделки. Адам и Эвелин Пинчбеки, взяв Бобби в приёмную семью, по сути позволили ему воспитывать себя самому и жить как ему хочется, потому что вводить какие-либо правила потребовало бы от них разговоров, а эта деятельность, похоже, слишком быстро их утомляла.

Пока Эрни гордо стоял вместе с остальными певчими в хоровом отсеке между алтарной оградой и пресвитерием, трое его амиго сидели рядом на самой задней скамье. На собравшихся прихожан они смотрели с глубоким недоверием, настороженно высматривая что-нибудь подозрительное. Что именно должно было бы показаться подозрительным, они не знали, но верили: увидят — поймут.

Большую часть внимания они уделяли пастору Ларри, который плыл сквозь службу, точно облако эктоплазмы, слепленное в человеческую фигуру и занятое каким-то выходцем с того света. После проповеди он сделал несколько объявлений, и одно из них буквально наэлектризовало амиго. Уже сегодня днём преподобный собирался уехать на север штата — навестить сестру и присмотреть за её кошками, пока та будет оправляться после назначенной на вторник зубной операции. Вернуться он рассчитывал в среду, хотя, в зависимости от того, не разовьётся ли у неё мучительное воспаление дёсен, мог задержаться и до четверга. На случай если во время его отсутствия кто-нибудь из прихожан умрёт, была достигнута договорённость с преподобным Алимом Робинсоном из Северной баптистской церкви: тот проведёт службу в более или менее лютеранском духе и утешит семью и друзей покойного.

Само собой разумеется — хотя ради ясности повествования всё равно стоит это проговорить, — вскоре после наступления темноты четверо амиго собрались под дубом на кладбище по соседству с пасторским домом. Несомненно, когда-то на его ветвях вешали конокрадов и кого похуже, но теперь на них не болталось уже ни одного украшения праведного возмездия. Амиго были взволнованы, безумно взволнованы — так, как умеют волноваться подростки, когда делают нечто запретное, убедив себя, что в данном случае это вполне оправданно.

Никакая стена, ограда или живая изгородь не отделяла кладбище от территории пасторского дома. Пробираться к задней двери через Мертвоград было безопаснее, чем подходить с улицы: риск быть замеченными почти сводился к нулю.

Пасторский дом не был тёмным. Свет горел в двух окнах наверху, а ещё в передней комнате на первом этаже и на кухне.

Амиго это ничуть не смущало. За два года в хоре и целый год в роли образцового алтарника — в течение которого мать пыталась посадить его на риталин — Эрни изучил всё, что касалось Святого Марка. Он знал, что система безопасности запрограммирована включать свет, когда дома никого нет, создавая видимость, будто кто-то внутри всё же находится. Наличие здесь охранной системы, при том что в самой церкви её не было, препятствием не являлось. Она срабатывала только по периметру, без датчиков движения, а простой код отключения был 1-1-1-3.