Домой в потёмках

19

По дороге в мотель Ребекка вспоминает один хлопотный день давних лет

Гики столько всего изобрели в тех ключевых технологиях, которые стремительно меняли мир, что Ребекка ожидала: её амиго, пожалуй, хватит часа, чтобы придумать план и выяснить, чем были те десять одинаковых голых человекоподобных существ. Но к полудню на следующий день после событий в церкви Святого Марка она поняла, что эти мальчишки принадлежат к другому сорту гиков: к тем, кто играет Моцарта на окарине, или пишет кукольные пьесы, в которых Большую Птицу душит Коржик, или рисует Кинг-Конга в броне, сжимающего гигантский пулемёт. Так что их изощрённые способности к стратегическому планированию были столь ничтожны, что их невозможно было измерить.

Это открытие и успокоило, и порадовало Ребекку, и убедило её, что, подружившись с ними, она поступила правильно, потому что сама была из той же породы гиков. Она научилась писать прописью задом наперёд так же свободно, как и обычным образом, и любила сочинять письма знаменитостям, вовсе не собираясь их отправлять: начинала с «нйерК аккебеР» (Ребекка Крейн), а заканчивала, к примеру, «зурК моТ йогороД» (Дорогой Том Круз).

Если амиго и не могли придумать план — а они не могли, — зато умели увлекательно и с размахом размышлять над любой проблемой. И если уж до блестящего плана они никогда не доходили, то, по крайней мере, и до плохого тоже не доходили.

Может быть, те существа под церковью были демонами, призванными из Ада, или клонами, выращенными в лабораторных чанах и выпущенными на волю разгневанными противниками клонирования, а может, порождением внеземных семенных капсул, у которых не хватило воображения произвести на свет десять разных людей. Каковы бы ни были эти твари, по городу они, по всей видимости, передвигались через ливнёвки и другие таинственные подземные проходы, которые, возможно, когда-нибудь придётся исследовать, хотя амиго совсем не рвались это делать.

На следующий день после ужаса в подвале церкви Святого Марка была суббота. Всё ещё потрясённые, друзья не придумали ничего лучше, чем устроить слежку за пастором Ларри Тёрнбаклом. Они не верили, что лютеранская церковь производит искусственных людей, несмотря на всю её историю отступлений от богословской традиции. Однако участие доброго преподобного в этом явлении казалось несомненным.

Они сложились и купили четыре рации, каждая размером примерно с пачку Marlboro, — не потому, что амиго курили, потому что они не курили. Сигареты здесь упоминаются исключительно затем, чтобы передать размеры этих устройств связи.

Эта покупка стала возможной потому, что у каждого из молодых людей был источник дохода. В учебное время Бобби писал за других ребят книжные отчёты и исследовательские работы, даже за учеников старших классов; выпускники, чьи родители уже наложили их, как стрелы, на тетиву своих честолюбивых луков и нацелили в университеты, особенно охотно хорошо платили ему за эссе, которые требовалось прилагать к заявлениям в различные колледжи. Спенсер Трудав к тому времени уже жил один: его мать искала ту себя, какой когда-то была, а отец сожительствовал с Венерой Пориферой в приходском доме Церкви Священного Эротического Откровения; и поскольку мистер Трудав был всецело поглощён своим служением и редко наведывался в дом, где прежде вёл столь чопорную жизнь, что теперь она его смущала, Спенсер продавал разные домашние вещи, когда нуждался в деньгах. Сервиз тонкого фарфора. Серебряные фоторамки. Одежду, которую мать сочла неподходящей для своей новой, захватывающей жизни. Иногда — какой-нибудь предмет мебели. Эрни, уже тогда превосходный гитарист, дважды в месяц приходил в колледж, где его мать преподавала, ставил на землю шляпу с фотографией Бритты в рамке и играл за пожертвования; студенты и преподаватели, зная, кто он такой, полагали, что его мать навестит их, если они окажутся недостаточно щедрыми, и потому в его шляпе не бывало однодолларовых купюр, зато набиралась приятная пачка пятёрок и десяток, а иной раз и двадцатка. Ребекка же пользовалась плодами материнского чувства вины: где бы её мать ни жила — в Майами-Бич с Фернандо, в Лас-Вегасе с Энрике или в Сан-Антонио с Алехандро, — каждый месяц она присылала щедрый чек с открыткой, подписанной: «

Amor, Madre.

»

Вооружившись рациями, заинтригованные тайной десяти големов, движимые любопытством и страхом, четверо амиго заняли позиции у здания суда, в парке Свободы, на ступенях библиотеки Легхорна, названной в честь сенатора штата, долгие годы служившего своему краю и горячо любимого людьми, а также на кладбище. Все взгляды были прикованы к пасторскому дому.

День ранней осени выдался приятно тёплым, небо было ясным, а штат — как всегда, плоским. Люди занимались своими обычными делами и улыбались подросткам, греющимся на солнце с книгами в руках. Ни один из горожан не мог бы вообразить, что под улицами таятся чудовища, однако они таились.

Пастор Тёрнбакл слыл пламенным сторонником теории, согласно которой двенадцать тысяч шагов в день — а лучше больше — укрепляют здоровье и гарантируют такую долгую жизнь, что Бог в конце концов начнёт чувствовать себя обманутым: ведь Он столько времени терпеливо ждал твою душу. По большей части преподобный повсюду ходил пешком, когда занимался церковными делами, нуждами своей паствы, а также личными делами. Он имел обыкновение тянуть за собой двухъярусную тележку с корзинами на колёсах — на случай, если нужно купить продукты, забрать что-то на почте или зайти в винный магазин за хорошим каберне-савиньон и добрым мерло, которые, как предполагалось, будут использованы в воскресенье в качестве вина для причастия.

Тем утром пастор Ларри появился в 10:22. Он вышел из пасторского дома, волоча за собой тележку с двумя корзинами. Его тоненькие, как пух, белокурые волосы, круглое лицо, водянисто-голубые глаза и мечтательная улыбка были все на своих местах. Со своего поста на кладбище, когда преподобный направился в её сторону, Ребекка подумала о воздушном шаре с парада Macy’s в День благодарения, который плывёт вперёд так, словно внутри у него ничего нет, кроме подъёмного газа.

Сперва он навестил кого-то — вероятно, пожилого прихожанина — в пансионате «Стубблбак», доме престарелых на Каннингем-авеню. Затем зашёл в дом на Мейберри-бульваре, где молодая мать в фартуке и мальчик лет трёх пригласили его внутрь. Потом прогулялся мимо витрин на Капра-стрит и остановился пообедать в кафе «Кливер» на Мейфилд-лейн.