Опрокинутый в жизнь

Глава 21. Тридцать семь

Морозова вошла в операционную в половине первого. Двадцать лет назад она приехала в Сегадайск на одно лето — подработать в местной больнице перед ординатурой — и осталась навсегда: сначала из-за моря, потом из-за привычки, потом уже просто потому, что некуда было уходить. Её руки, только что обработанные до локтей жёсткой щёткой с мылом, пахли антисептиком, который не выветривался из кожи даже дома. Петя лежал на операционном столе под слепящим светом ламп — худые плечи, узкая грудь, руки, сложенные медсёстрами вдоль туловища. Лицо распухло от ударов, правый глаз заплыл тёмно-фиолетовым мешочком. Кровь на лице засохла там, где медсёстры не смогли её удалить.

Пахло в операционной так же, как и всегда, — смесь хлорки, йода и металлического запаха, исходившего от инструментов. К этому добавлялся слабый сладковатый запах крови и пота, неизменный спутник экстренных операций. Морозова втянула воздух носом, определяя по запаху степень серьёзности. Кровь пахла свежо — продолжающееся внутреннее кровотечение. Пот — холодный, липкий — указывал на болевой шок, который организм пережил до потери сознания.

Звуки в операционной так же были привычные — короткие, неровные писки кардиографа, гул аппарата искусственной вентиляции лёгких, тихое шипение кислородного концентратора в углу. Все эти звуки Морозова знала наизусть, она давно перестала их замечать. Но сегодня к ним добавился ещё один — прерывистое гудение нового монитора жизненных показателей, присланного из областной больницы на прошлой неделе. Прибор работал с перебоями: экран то вспыхивал яркими цифрами, то тускнел до едва различимого свечения, то гас целиком на несколько секунд.

— Давление падает, — сказала старшая медсестра Нина, женщина лет пятидесяти с короткими седыми волосами, убранными под хирургическую шапочку. Они работали вместе десять лет, и Нина знала каждую интонацию хирурга, каждый её жест.

— Вижу, — ответила Морозова, глядя на показания. Цифры менялись рывками — 90 на 60, потом 85 на 55, потом экран погас на несколько секунд, оставив их в неведении. — Готовы к разрезу.

Скальпель лёг в руку привычно — лёгкий, острый, тёплый от прикосновения. Морозова провела лезвием по коже на животе Пети, точно по линии, которую мысленно начертила ещё при первом осмотре. Кожа разошлась ровно, обнажив жёлтую подкожную клетчатку, потом красноватые мышцы. Кровь выступила небольшими каплями — немного, но достаточно, чтобы понимать: внутри что-то серьёзно повреждено.

— Зажимы, — попросила она, и Нина тут же подала инструмент, не глядя на руки врача. За годы совместной работы они научились обходиться почти без слов — по наклону головы, по движению локтя, по паузе перед просьбой Нина угадывала нужное раньше, чем Морозова успевала попросить.

Вторая медсестра, Лена, была моложе и нервничала заметнее. Она стояла у столика с инструментами, периодически поглядывая на монитор. Когда экран гас, Лена вздрагивала, ожидая, что в следующую секунду сердце Пети остановится. Морозова замечала это, но не комментировала — у каждого свой способ справляться со стрессом.

— Тампоны, — сказала Морозова, углубляя разрез. Органы Пети открывались перед ней в знакомом порядке — за двадцать лет она изучила эту последовательность до автоматизма. Печень — увеличена, с тёмным пятном ушиба в правой доле. Желудок — цел. Селезёнка — тоже в порядке. Но кишечник… Здесь было что-то не так.

Тонкая кишка в нескольких местах имела тёмно-красные пятна — гематомы от ударов. В одном месте, где удар был особенно сильным, стенка была разорвана. Не полностью, но достаточно, чтобы содержимое просачивалось в брюшную полость, отравляя организм. Морозова осторожно приподняла повреждённый участок, оценивая размер разрыва.

— Перфорация тонкой кишки, — произнесла она вслух, больше для протокола, чем для коллег. — Готовьте шовный материал.

Монитор снова погас — на этот раз на целых тридцать секунд. В операционной стало тихо, только гудел вентилятор и шипел кислородный аппарат. Морозова не подняла глаз от операционного поля, но правая рука, державшая пинцет, начала постукивать им по краю лотка. Тук-тук. Тук-тук. Короткими, ритмичными ударами.

Нина и Лена знали этот стук. За все годы работы они ни разу не видели, чтобы Морозова показала страх или неуверенность — ни на лице, ни в голосе, ни в движениях рук. Но по этому постукиванию всегда можно было определить её настоящее состояние. Когда ребёнок умирал от аппендицита, потому что родители слишком поздно привезли, — она стучала по краю стола. Когда молодая женщина истекала кровью после внематочной беременности, а донорской крови не было, — отбивала дробь по металлу каталки. Сейчас постукивание было особенно частым — значит, ситуация была критической.

Экран ожил, цифры замелькали: 80 на 50, пульс 120, неровный. Морозова выдохнула — медленно, тихо, чтобы никто не заметил. Пальцы продолжали работать с прежней уверенностью, но постукивание не прекращалось.

— Иглодержатель, — попросила она, начиная ушивать разрыв. Каждый стежок должен был быть идеальным — слишком слабый, и кишечное содержимое продолжит просачиваться, слишком сильный — и ткань разорвётся от натяжения. — Промойте брюшную полость.

Лена подала физраствор, и Морозова начала осторожно вымывать из живота Пети частички пищи и крови, попавшие через разрыв. Жидкость окрашивалась в розоватый цвет, потом в красный, потом снова розовела — кровотечение замедлялось.

Монитор продолжал работать с перебоями. Но Морозова больше не смотрела на экран — она определяла состояние руками, через ткани, через ток крови под пальцами. Когда экран в очередной раз темнел, она на долю секунды сжимала челюсть — единственный видимый признак напряжения, не считая постукивания. Потом лицо снова становилось спокойным, руки продолжали работать с прежней методичностью.

— Рёбра, — сказала она, ощупав грудную клетку Пети. — Четвёртое и пятое сломаны. Но лёгкое цело.

Это было редкостью. При таких переломах острый край кости почти всегда прокалывает лёгкое, вызывая пневмоторакс. Но у Пети кости сломались без смещения, просто треснув пополам. Болезненно, но не смертельно.

— Сердечный ритм стабилизируется, — сказала Нина, глядя на кривую кардиограммы. — Давление поднимается.

Морозова кивнула, не отрываясь от работы. Она накладывала последние швы на кишку, каждый стежок проверяя дважды. Ошибка здесь могла стоить Пете жизни — не сразу, а через несколько дней, когда разовьётся перитонит.