Опрокинутый в жизнь

Петя стоял в дверном проёме. В руках он сжимал ракушку — новую находку, которую спешил показать Кире. Лицо у него ещё хранило выражение радости, но рот уже приоткрылся, и глаза стали расширяться, наполняясь чем-то тяжёлым и тёмным. Он увидел Киру на полу — почти голую, с синяками на запястьях и щеке. Увидел Протасова, навалившегося на неё, с расстёгнутой ширинкой. Увидел разорванную одежду, разбросанные вещи, свою любимую синюю чашку, лежащую на боку рядом с белой ракушкой в полиэтиленовом пакете.

Кира смотрела на Петю и пыталась что-то сказать, но из горла вырывался только хриплый прерывистый звук. Протасов медленно поднимался, отпуская её запястья, но Кира уже не замечала этого. Она видела только Петю — побледневшее лицо, пальцы, сжимающие ракушку так сильно, что пальцы побелели, и этот его взгляд, из которого радость ещё не успела уйти, а ужас уже пришёл.

Петя двинулся вперёд — не бегом, а неровным, рваным шагом. Три шага — и вдруг рванулся. Врезался в Протасова плечом, сбил его с Киры. Оба рухнули на пол — Протасов с глухим стоном, Петя с криком, от которого у Киры заложило уши: так не кричат от злости, так кричат, когда внутри рвётся что-то, чему нет названия.

Кира откатилась в сторону, натягивая на себя остатки одежды. Тело горело от боли, в висках стучала кровь, но она впилась ногтями себе в ладонь и заставила себя смотреть — потому что если она сейчас отключится, если закроет глаза, потом не простит себе этого.

На полу кухни шла неравная битва. Протасов, выбитый из равновесия первым ударом, быстро оправился — крупнее, тяжелее, и руки у него работали по-другому, натренированные годами задержаний и допросов. Когда Петя попытался ударить снова, Протасов блокировал и ответил — коротким точным ударом, без замаха. Кулак врезался Пете в лицо с такой силой, что тот отлетел к стене и сполз по ней, оставляя на обоях кровавый след.

Кира закричала — долго, пронзительно. Попыталась встать, подбежать к нему, но ноги не держали. Протасов между тем поднялся. Одёрнул костюм, смахнул с рукава пыль и с той же размеренностью, что и во время допроса, направился к Пете.

Петя сидел, прислонившись к стене. Из носа и разбитой губы текла кровь, но глаза были ясными. Он смотрел на Протасова без страха. Когда тот приблизился, Петя медленно, с видимым усилием поднялся. Пошатнулся, но устоял. Выпрямил спину, поднял руки, сжал кулаки — и встал так, как вставал, когда Кира впервые увидела его на пляже: широко расставив ноги, упёршись в песок, словно его оттуда не вытащить.

— Не тронь её, — сказал он, и голос его не дрожал.

Протасов покачал головой, как будто разговаривая с ребёнком.

— Ты не понимаешь, что происходит. Уйди, пока не поздно.

Но Петя не двинулся с места. Стоял между Протасовым и Кирой — широко расставив ноги, выставив вперёд кулаки, — и по его лицу было видно, что он не слышит слов, не оценивает угрозу, не думает ни о чём, кроме одного: она — за его спиной.

Протасов вздохнул, как человек, которому надоело объяснять очевидное, и шагнул вперёд. Быстро, без лишних слов. Кулак метнулся Пете в рёбра. Удар пришёлся с такой силой, что Кира услышала хруст — короткий, сухой, как ломающаяся ветка.

Петя согнулся пополам, схватился за живот, из горла вырвался хриплый свистящий выдох. Лицо исказилось от боли, но ноги держали. Он не упал.

Протасов на мгновение замер. Потом ударил снова — наотмашь, с разворота, в челюсть. Голова Пети дёрнулась назад. Кровь брызнула на стену. Петя пошатнулся, но устоял, и медленно, по сантиметру, выпрямился. Поднял голову. Посмотрел Протасову в глаза.

— Нет, — сказал он. — Я не уйду.

Протасов покачал головой. Лицо у него на секунду обмякло, как будто он не злился, а просто устал от того, что приходится делать.

— Сам виноват, — произнёс он и замахнулся снова.

На этот раз он не церемонился. Удары шли один за другим — в живот, в рёбра, в лицо. Петя отбивался как мог — неуклюже, без системы, пропуская два удара из трёх, но после каждого поднимался, вставал обратно и снова поднимал руки, хотя пальцы уже плохо сгибались.

Кира, собравшись с силами, попыталась встать, помочь, но ноги подкашивались. Она могла только смотреть, как Протасов избивает Петю, и при каждом ударе её передёргивало, как от тока.

— Остановись! — кричала она, зная, что слова ничего не изменят. — Остановись!

Но Протасов не останавливался. Петя уже почти не сопротивлялся. Стоял, привалившись к стене, подставляя избитое тело, но не отступая ни на шаг. Кровь текла по лицу, заливая глаза, губы, подбородок. Дышать он мог только короткими прерывистыми вздохами — сломанное ребро не давало вдохнуть полной грудью. Но он стоял. Между ней и Протасовым.

Протасов отступил на шаг, набирая силу для последнего удара. Кира видела это по развороту корпуса, по тому, как сместился центр тяжести. Она закрыла глаза.

Но вместо удара раздался оглушительный грохот из прихожей. Кира открыла глаза. Входная дверь слетела с петель — ударилась о стену коридора, затрещало дерево. Через секунду в проёме кухни возник Сомов. За ним — двое в форме, с пистолетами наготове.

— Руки за голову! На пол! — закричал Сомов, но Протасов, казалось, не слышал — стоял над Петей с занесённой рукой и смотрел куда-то мимо, как будто забыл, где находится.

— Протасов! — Сомов шагнул вперёд, доставая наручники. — Руки за голову! Это приказ!

Протасов медленно повернулся. Лицо было спокойным, расслабленным, как у человека, которого разбудили, и он ещё не понял, что происходит. Посмотрел на Сомова, на Киру, снова на Петю.

— Я должен был закончить, — произнёс он тихо. — Я должен был…

Но Сомов уже был рядом. Одним резким движением сбил его с ног, прижал к полу, заломил руки за спину. Наручники щёлкнули. Протасов не сопротивлялся — лежал лицом вниз, и лицо было такое же спокойное и пустое, как вначале, когда он стоял за дверью с блокнотом.

Кира наконец поднялась. Ноги дрожали, голова кружилась, но она заставила себя шагнуть — раз, другой. Подошла к Пете. Он всё ещё стоял у стены, весь в крови, с разбитым лицом, но живой.

— Петя, — прошептала она. — Ты в порядке?

Петя медленно повернул к ней голову. Один глаз полностью закрыт отёком, второй едва приоткрывался — мутный, залитый кровью, но Петя смотрел на неё и узнавал, и этого было достаточно.

— Я нашёл красивую ракушку, — голос его был хриплым от боли, но твёрдым. — Белую, с розовым. Значит, должен быть хороший день…