Опрокинутый в жизнь

Глава 18. Последний чай

Свою квартиру Мила знала досконально — от каждой трещины на стене и каждой щели в старом паркете — до абажура в спальне, который она смастерила сама из тонкой ткани и медной проволоки. Всё здесь было собрано, склеено и упрямо приспособлено к жизни из того, что досталось: мебель — от бабушки, ковёр — из секонд-хэнда, а настенные часы подарили одноклассники на пятнадцатилетие. Даже запах у квартиры был свой, выстраданный годами борьбы с плесенью, соседями и кошками: смесь лаванды из самодельных мешочков, крепкого чая, а теперь ещё и свежего печенья, которое Мила пекла только по особым случаям.

Сегодня, строго говоря, случая не было, но она всё равно замесила тесто с сахаром и ванилью, скатала шарики и разложила их на противне, будто печенье могло если не решить все проблемы, то хотя бы заглушить их на вечер.

За окном сползал августовский закат — ничего особенного, без фотографов у моря и ярких отражений в воде, просто обычный: чуть жёлтый, чуть тёплый, с ровной полосой оранжевого зарева, подсвечивающего дальние дома. Кричали чайки, собираясь на ночлег. Старый дворник бросил метлу у подъезда и курил, задумчиво глядя в пустое небо. Было тихо, даже слишком — как бывает в городах, где все боятся после восьми вечера высунуть нос на улицу.

Мила поставила чайник на плиту, переключила ручку и бросила взгляд на часы: девятнадцать ноль две. До семи она жила на автомате — листала электронку, пересматривала глупый сериал, вспоминала, не забыла ли чего купить для Пети, которого, впрочем, не видела уже несколько дней. А после семи начиналась жизнь: включался свет над столом, выставлялись две чашки, на блюдце аккуратно складывалось печенье. Рядом — сахарница с ложечкой, салфетки и непременно что-нибудь для уюта: сегодня — свечка в жестяной крышке от сыра.

Чайник закипел с едва слышным посвистом, будто извиняясь за неудобство. Мила достала из буфета чай в розовой упаковке, который подруга когда-то привезла из Турции. Два пакетика в разные чашки, залить один чуть раньше другого, чтобы первый заварился крепче. Это не про вкус — это про порядок. Даже когда вторая чашка была лишней, Мила всё равно наливала её и ставила напротив. Печенье тоже разделила пополам, блюдце подвинула ближе к центру стола.

Доски пола под ногами заскрипели. Квартира давно открыла перед ней все свои звуки — скрипы, щелчки замков, редкое бульканье в батарее. Здесь никогда не было неожиданностей — и в этом заключался весь смысл. Мила прошла через комнату, провела пальцем по подоконнику и вгляделась в рамы: ни пылинки!

На подоконнике стояли пять фотографий в самодельных фанерных рамках, окрашенных разными красками. На одной Маша улыбалась широко и открыто, на другой Ольга — застенчиво, Света — с хитрой улыбкой, будто только что разыграла кого-то, а Наташа отвлеклась на чей-то голос и не глядела в объектив. На пятой — Зина смотрела с лёгкой обречённостью. Зину Мила тоже добавила к числу своих подруг, хотя она и не была из их компании. Но смерть объединила их и требовала уважения. Мила не протирала эти рамки — они были нужны не для чистоты, а для памяти. Без них в комнате потемнело бы.

Она щёлкнула выключателем на кухне, поправила абажур над столом — просто по привычке, хотя он висел ровно. Села на стул, подтянула ноги, но тут же вскочила: достала из холодильника лимон, нарезала тонкие кружочки и выложила на тарелку. Вернувшись к столу, посмотрела на часы и, хотя рядом никого не было, вслух произнесла время — без этого не обойтись.

Из соседней квартиры доносился глухой стук: старик-сосед передвигал шкафы и гонял мышей, потом и оттуда стихло. В этой тишине Мила слышала себя отчётливее, чем когда-либо.

Она попробовала печенье — рассыпчатое, с чуть влажной серединкой — получилось вкусно. Ей бы ещё гостя, а не только собственное отражение в фарфоре.

Взгляд упал на часы. Всё шло по расписанию. Мила встала, заглянула в прихожую — куртка на вешалке, туфли у порога — и вернулась. Этот порядок поддерживал её, как чужая рука под локоть на скользком тротуаре.

Она открыла ноутбук — на экране появилась фотография: они с девчонками на пляже, за неделю до того, как всё началось.

Чай был горячим, но не обжигающим. Мила сделала глоток и посмотрела на кресло напротив. В нём когда-то сидели подруга, соседка, мама в детстве. Теперь оно стояло пустым — продавленная подушка и ни одного живого голоса рядом.

Она откинулась на спинку и закрыла глаза. Перед внутренним взором мелькнули лица — те, кто ещё здесь, и те, кого уже нет, подруги и случайные знакомые, но всегда женщины. Смех, разговоры, пляжные крики, совместные вечера за этим столом. Ей показалось, что стоит протянуть руку — и пальцы коснутся чьего-то запястья, тёплого и живого.

Мила открыла глаза. Свет лампы падал на крошки от печенья — она аккуратно смахнула их в ведро. Расправила салфетку, сдвинула сахарницу на место — и только после этого выдохнула, как будто сервировка наконец прошла проверку.

Но за окном чайки всё так же кричали, туман опускался на море, а город сжимался до размеров одной квартиры, одного кухонного стола. Мила встала, подошла к раковине, вылила вторую, остывшую чашку — она больше не понадобится. Подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу пульсировали жёлтые пятна фонарей, тёмные силуэты домов, где за каким-нибудь окном кто-то, может быть, так же ждал.

Лампочка под потолком отбрасывала свет на фотографии. Женщины на снимках улыбались ей из другого лета, а она стояла здесь одна, с чаем и выпечкой, которой было не с кем поделиться. Завтра всё повторится — две чашки, печенье пополам, пустое кресло напротив — и так до тех пор, пока за дверью не раздастся чей-нибудь голос.

Мила потушила свет, и коридор встретил её привычным скрипом половиц.

Звонок в дверь раздался мягко, даже как-то округло — старый советский звонок, чей звук за годы оброс таким количеством воспоминаний, что стал частью квартиры наравне с трещинами и скрипами. Мила замерла на секунду, привычно поправила рукав кофты и двинулась к двери — не спеша, будто заранее знала, кто за ней стоит.

За последние недели она ожидала звонка каждый вечер. Привычка встречать гостей или, по крайней мере, быть готовой к их появлению была у Милы в крови: в её доме ни разу не случалось так, чтобы человек стоял на пороге и не был впущен. Тем более она его ждала.

Плечи опустились, она выдохнула, на лице появилась мягкая улыбка, и в голосе мелькнуло едва уловимое облегчение, когда она прошептала: «Наконец-то…»