Опрокинутый в жизнь

Глава 14. Тени

Кабинет Протасова был тесным и душным. Единственная лампа под потолком бросала резкий свет на центр комнаты, оставляя углы в полумраке. Стол, два стула для допрашиваемых, потёртое офисное кресло Протасова и металлический стул в углу для Сомова — вот и вся обстановка. Воздух пропитался застоявшимся сигаретным дымом и слабым запахом дешёвого одеколона, который Протасов наносил на щёки после бритья каждое утро, чтобы хоть чем-то перебить запах бессонных ночей и тревоги.

Сомов сидел неподвижно, и только его взгляд выдавал жизнь — маленькие, внимательные глаза, отмечающие каждую деталь. На покрытом линялым сукном столе лежала банка леденцов — круглая, металлическая, с выцветшей картинкой советского Деда Мороза. Эту банку Сомов возил с собой повсюду, как другие возят фотографии семьи или талисманы на удачу.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Дима — крепкий, широкоплечий, в синем комбинезоне механика, измазанном маслом и копотью. Его лицо, всегда грубовато-красивое, теперь было искажено усталостью и гневом, а покрасневшие, воспалённые глаза смотрели с вызовом и болью одновременно.

— Садитесь, Орлов, — Протасов указал на стул напротив себя. — Спасибо, что пришли.

— Будто у меня был выбор, — буркнул Дима, тяжело опускаясь на стул. Металлические ножки протестующе скрипнули под его весом.

Его большие руки с въевшейся грязью под ногтями, которую не брало никакое мыло, сжимались в кулаки и разжимались — от бессилия, а может, от мысли добраться до горла того, кто убил Машу.

— Просто надо задать несколько вопросов, — Протасов открыл блокнот, на страницах которого уже теснились аккуратные строчки записей. — Формальность.

— Формальность! — повторил Дима с горькой усмешкой. — Четыре бабы убиты, а вы всё формальности соблюдаете.

Сомов подался вперёд. Его круглое лицо с мягкими складками у крыльев носа выражало сочувствие, но глаза смотрели жёстко, не упуская ни одной детали.

— Мы понимаем ваше состояние, Дмитрий, — голос Сомова звучал мягко, как у старого участкового. — И выражаем соболезнование. Потерять любимую женщину — страшный удар.

— Ни хрена вы не понимаете! — Дима стиснул кулаки, пальцы побелели от напряжения. — Маша была… — он запнулся и не смог договорить.

— Расскажите, где вы были в день убийства Марии Волковой, — спросил Протасов, стараясь вернуть разговор в деловое русло.

— Я уже говорил, — Дима стиснул зубы, его подбородок напрягся, на щеках выступили желваки. — В гараже на работе. С восьми утра до шести вечера. Труба на подъёмнике полетела, мы с Пашкой весь день её чинили. Спросите у него.

— Уже спросили, — кивнул Протасов, делая пометку. — А что насчёт Светланы Ильиной? Где вы были в день её исчезновения?

При упоминании Светы лицо Димы дёрнулось. Не от боли и не от горя — скорее так, будто его застали врасплох за чем-то постыдным.

— Дома, — ответил он после паузы. — Весь день дома. Один.

— Один, — повторил Протасов. — Никто не может подтвердить?

— Нет, — Дима смотрел в стол. — Маша умерла, так что домой возвращаться… Я пил, если хотите знать. Сидел и пил.

Сомов задумчиво постучал пальцем по крышке банки с леденцами, затем открыл её с металлическим щелчком. В тишине кабинета звук прозвучал неожиданно и странно.

— Угощайтесь, — он протянул открытую банку Диме. — Вишнёвые. Хорошие.

Дима поднял голову, и в его лице мелькнули недоверие и ярость.

— Вы лучше ищите, кто Машку убил, а не конфетами угощайтесь, — процедил он сквозь зубы.

— Ищем, — спокойно ответил Сомов, выбирая леденец и отправляя его в рот. — И чем точнее информация от вас, тем быстрее найдём.

Дима посмотрел на Сомова долгим, оценивающим взглядом. Этот полноватый мужик сбивал его с толку — леденцы сосёт, а соображает, похоже, быстрее любого следователя в здании.

— Я всё сказал, — наконец выдавил он. — Можно идти?

Протасов кивнул. Дима поднялся, одёрнул комбинезон и, не прощаясь, вышел из кабинета, оставив после себя запах машинного масла и ощущение тяжёлой, ещё не выдохшейся злости.

Сомов проводил его взглядом и медленно прокрутил леденец во рту.

— Скрывает что-то, — сказал он задумчиво. — Но вряд ли убийство. Скорее, что-то личное между ним и Машей. Может, поссорились перед её смертью.

Протасов не ответил. Он перевернул страницу блокнота, готовясь к опросу следующего собеседника. Дверь снова открылась, на этот раз тихо, почти робко.

Коля вошёл бесшумно. Худой, с впалыми щеками и потухшим лицом, он выглядел человеком, разом состарившимся на десятилетие. Его одежда — аккуратная синяя рубашка и тёмные брюки — была ему велика, будто за последние дни он потерял несколько килограммов.

— Здравствуйте, — он поздоровался так тихо, что Протасову пришлось напрячь слух.

— Садитесь, Николай, — Протасов указал на стул. — Вам что-нибудь принести? Воды?

Коля покачал головой, аккуратно опускаясь на стул. Его руки, лежащие на коленях, заметно дрожали, хотя он пытался это скрыть, сцепив пальцы в замок.

— Я понимаю, как вам тяжело, — начал Протасов. — Но нам нужна ваша помощь.

Коля снова кивнул, не поднимая головы. Так кивают, когда уже не слышат слов — просто реагируют на голос, потому что человек напротив чего-то от тебя ждёт.

— Когда вы в последний раз видели Светлану Ильину? — спросил Протасов.

— Утром, — ответил Коля с трудом, через силу. — Она пошла в лес. Фотографировать.

— Одна? — Сомов подался вперёд.

Коля замер, его пальцы сжались в кулаки.

— Нет, — сказал он после паузы. — С кем-то из наших. Не сказала, с кем.

— И вы не спросили? — в голосе Протасова не было обвинения, только профессиональный интерес.

— Спросил, — Коля сглотнул, его кадык дёрнулся. — Она сказала, что встретила кого-то из компании на улице, и они договорились вместе пойти к ручью. Что-то насчёт хорошего света для фотографий.

Сомов кивнул, будто ответ подтвердил что-то, известное только ему.

— А что скажете насчёт северной тропы? — спросил он, доставая новый леденец.

Коля вздрогнул так резко, что на мгновение показалось, будто его ударили. Он поднял глаза впервые за весь разговор — в них читался неприкрытый страх.

— Откуда вы знаете про северную? — его голос задрожал.

— Из показаний, — спокойно ответил Сомов. — Кто-то спрашивал Свету о ней незадолго до смерти.

Коля побледнел. Он опустил голову ещё ниже, пряча лицо.

— Ваня, — прошептал он. — Это был Ваня.