Страница 63 из 110
Сглотнула. Ошибки быть не могло — чутьё не подводило. С трудом, на негнущихся ногах, поднялась с кровати, осторожно, будто резкое движение могло спугнуть этот момент. Тело не слушалось, ноги отказывали. Несколько шагов от кровати до двери, проделанные тысячи раз, теперь казались бесконечными.
Остановилась перед дверью, не решаясь прикоснуться к ручке. Что, если это проверка? Что, если Максим затаился где-то рядом, выжидая? Но нет — не похоже. Рассеянность Генриетты в минувшие месяцы нарастала, как снежный ком. Старуха могла забыть почистить картошку, прежде чем сварить её, принести ей обед дважды, перепутать вторник со средой. И вот теперь — забыла запереть.
Мария подняла руку. Пальцы зависли в нескольких сантиметрах от металлической ручки, дрожа от напряжения. Она не прикасалась к ней все эти годы. Не имела такого права — решать сама, отворить или закрыть.
Наконец коснулась холодного металла кончиками пальцев. Надавила, и ручка подалась вниз с негромким щелчком. Затаив дыхание, она прислушалась к звукам в квартире — только далёкое бормотание телевизора из соседней комнаты, где Генриетта, вероятно, смотрела очередной сериал.
Дверь подалась с лёгким скрипом — петли нуждались в смазке. Щель в пять сантиметров открыла вид на тёмный коридор. Она потянула сильнее, и створка отворилась полностью. Перед ней лежал тёмный прямоугольник коридора, ведущий в остальные комнаты квартиры.
Запах полироля для мебели смешивался с ароматом борща. Для любого другого человека — ничего особенного, у Марии же перехватило горло. Первый шаг за порог — и ноги едва не подкосились. Рука метнулась к стене, чтобы удержать равновесие. Пальцы скользнули по обоям — шершавым, с выпуклым узором, который она ощущала впервые за многие годы.
Коридор был погружён в полумрак — из гостиной падал неровный жёлтый свет настольной лампы. Но и его хватало, чтобы различить фотографии в рамках на стене, вешалку с одеждой, телефон на маленьком столике у входной двери. Тридцать шагов. Всего тридцать шагов — и улица.
Из приоткрытой двери гостиной донёсся мерный храп Генриетты — глубокий, с лёгким присвистом на выдохе. Старуха заснула в кресле под монотонное бормотание телевизора. Мария сделала ещё шаг, потом другой, почти крадучись, едва касаясь пола, хотя понимала — храп заглушит любые шаги.
Тело ощущалось непривычно — лёгким и тяжёлым одновременно. Каждое движение в чужом, забытом пространстве давалось с трудом, будто воздух загустел. Добралась до середины коридора и остановилась, переводя дыхание. Взгляд упал на телефон. Один звонок — и всё может закончиться. Милиция, протоколы, мигалки у подъезда.
Но кому звонить? Её считали мёртвой полтора десятилетия. Родители, если и были живы, наверняка сменили номер. Кто вспомнит голос покойницы?
Рука потянулась к телефону, но замерла на полпути. На стене справа висел школьный портрет Вики, сделанный, вероятно, в прошлом году. Четырнадцатилетняя девочка смотрела в камеру серьёзным взглядом, чуть приподняв уголки губ. Волосы, собранные в высокий хвост, белый воротничок форменной блузки, ясные, открытые глаза.
Мария застыла перед портретом. Что будет с Викой, если она сейчас уйдёт? Если позвонит в милицию, если всё вскроется? Максима арестуют, бизнес рухнет, квартиру опечатают. А Вика — четырнадцать лет, девятый класс, химическая завивка и «Нирвана» в наушниках — останется среди обломков. Отец — преступник, мать — не больная, а пленница. И Генриетта, которая через неделю забудет, куда положила ключи от собственной квартиры.
С улицы донёсся звук проезжающей машины. Где-то наверху хлопнула дверь. Обычные звуки обычного вечера — лай собаки во дворе, чей-то смех на лестничной клетке. Всё то, что годами проходило мимо неё, как поезд мимо полустанка.
Сделала шаг назад, потом ещё один, не отрывая глаз от портрета. Ноги несли обратно — к двери, которая столько лет была границей. Не оборачиваясь, вошла в каморку, осторожно прикрыла за собой створку и повернула защёлку изнутри — с тем же щелчком, с которым Генриетта запирала её вечерами.
Опустилась на кровать, сложив руки на коленях. Не было ни облегчения, ни отчаяния. Было что-то другое — тихое, тяжёлое, похожее на камень, опустившийся на дно. Дверь не заперта, а уйти некуда. Не стены держат и не замок — Вика держит. Живая, тёплая, ничего не знающая Вика.
Томик Чехова лежал на кровати, раскрытый на финальной странице «Дамы с собачкой». Взяла книгу, посмотрела на последний абзац — тот самый, про «самое сложное и трудное» — и закрыла. Гуров хотя бы мог выйти из гостиницы.
Отложила томик, притушила свет и легла, глядя в полутьму комнаты, знакомой до последней трещины на потолке. Скоро Вика вернётся домой. Скоро раздастся её голос за стеной, шаги по коридору, стук и заведённое: «Мам, я пришла!»
Зима девяносто седьмого пришла с хрустом снега под чужими ногами за стеной и новой тишиной внутри. После того случая, когда Мария сама закрыла незапертую дверь, нечто в ней изменилось. Страх и ненависть, из которых состояли последние пятнадцать лет, будто выгорели — осталась зола, а под ней — что-то твёрдое, трезвое, незнакомое. В один из декабрьских вечеров, когда Максим пришёл с обычной проверкой, она посмотрела на него прямо и сказала: «Принеси мне, пожалуйста, настоящие книги. Толстого, Достоевского, Чехова. И Платонова, если сможешь найти».
Максим замер на пороге — на лице мелькнуло удивление, затем — настороженность. За годы плена Мария редко просила о чём-либо напрямую, а уж тем более — вот так, глядя в глаза, ровным голосом.
— Зачем тебе вдруг классика? — спросил он, машинально оглядывая комнату.
— Я хочу перечитать их по-настоящему, — ответила Мария, не отводя глаз. — Не как в школе или институте — для галочки, а чтобы разобраться.
В чём именно она хотела разобраться, не сказала, но Максим не стал допытываться. Через три дня принёс потёртый том «Анны Карениной» в твёрдом переплёте, «Преступление и наказание» с пожелтевшими страницами и сборник прозы Пушкина. Платонова не нашлось.
— Книги из моего магазина, — сказал он, складывая тома на стол. — Старые издания, но состояние хорошее. Если нужны другие авторы…
— Этого хватит для начала, — Мария едва заметно кивнула, протягивая руку к Достоевскому.