Опрокинутый в жизнь

— Твою мать! — выругался негромко один из рыбаков, сжимая кружку с пивом так, что пальцы побелели. — Какая же тварь могла…

Он не закончил фразу, но все поняли, о чём речь. Женщины за столиком у входа придвинулись ближе друг к другу, ища защиты. Одна шептала что-то на ухо другой, и та кивала, прикрывая рот ладонью.

Татьяна Петровна первой нарушила оцепенение. Она достала из сумки ручку и открыла блокнот на чистой странице. Сощурилась, взгляд стал цепким.

— Кто видел Зину последним? — спросила она громко, оглядывая бар. — Она вчера точно ходила в аптеку, я видела, как закрывала дверь около восьми. А потом?

Никто не отозвался. Семён продолжал механически протирать один и тот же стакан, хотя тот давно уже сиял чистотой. Он смотрел в телевизор, где теперь показывали набережную, оцепленную полицейской лентой. За ней виднелись фигуры в форме и люди в штатском с фотоаппаратами и пакетами для улик.

— Я вечером шёл мимо набережной, часов девять было, — наконец сказал водитель автобуса. — Видел женский силуэт вдалеке, но не разглядел, кто это. Думал, туристка какая-нибудь.

— А никаких подозрительных людей не заметил? — Татьяна Петровна записала его слова, даже не глядя в блокнот. — Или странных звуков?

— Да какие там звуки, — отмахнулся шофёр. — Море шумит, ветер. Обычное дело.

Один из грузчиков вдруг стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки.

— Это какой-то приезжий! Точно вам говорю. Наши на такое не способны.

— Да что ты знаешь про наших? — возразил рыбак с дальнего края зала. — Помнишь, как Васька-сварщик свою жену чуть не зарезал по пьяни?

— То другое. То по пьяни, да в аффекте. А тут… — он не закончил, но все и так поняли.

Дверь бара открылась, впуская Протасова — подтянутого мужчину лет сорока пяти в тёмно-синем костюме, который смотрелся неуместно среди выцветших рыбацких курток и рабочей одежды. Единственный в городе инспектор полиции остановился на пороге, и все разговоры мгновенно стихли.

Он молча обвёл взглядом помещение, задержавшись на лицах заводских.

— Кто-нибудь видел Семёна?

Бармен вышел из подсобки за барной стойкой, вытирая руки о фартук.

— Здесь я.

— Поговорим, — Протасов кивнул в сторону двери с надписью «Служебное помещение».

Все смотрели вслед уходящим. Как только дверь за ними закрылась, бар взорвался шёпотом. Татьяна Петровна, переходя от столика к столику, собирала сведения, записывая каждое слово.

— Говорят, её изнасиловали перед смертью, — шептала одна из продавщиц, склонившись к уху подруги. — Марина из аптеки звонила, от медсестры узнала.

— Ужас какой! И никто ничего не слышал?

— Да кто там услышит… Там же промзона, глухомань. Вечером ни души.

Мужчины у стойки говорили громче, но тоже с оглядкой на дверь, за которой скрылся инспектор.

— Надо самим найти эту суку, — рыбак ударил кулаком по стойке. — Полиция найдёт, когда рак на горе свистнет.

— Типун тебе на язык! — осадил его Михалыч. — Ты чего это задумал?

— А ничего. Просто говорю, что если это кто-то из наших… из местных…

Он снова не договорил, но все и так поняли — по тяжёлому взгляду.

Телевизор продолжал работать, но сюжет уже сменился на что-то про политику. Никто не смотрел на экран — все обсуждали услышанное, строили версии, вспоминали Зину. Для маленького городка, где почти все знали друг друга, её смерть была не просто новостью, а трещиной в ощущении безопасности, которое давала жизнь в тесном сообществе, где чужаков видно сразу.

Только в одном углу бара было спокойно — там под табуретом мирно спал Кузя, свернувшись калачиком. Мопс дышал ровно и глубоко, лапы иногда подёргивались во сне. Для него ничего не изменилось в привычном порядке вещей — ни запах табака, въевшийся в стены, ни звук старого музыкального автомата, который вдруг ожил и начал играть песню про море, ни даже смерть женщины, которую он, возможно, никогда и не видел. Мир собаки был прост и понятен — еда, сон, прогулка с хозяйкой.

Семён вернулся из подсобки один. Лицо у него посерело, осунулось.

Все снова замолчали.

За большим столом у окна расположилась компания — среди утреннего полумрака «Маяка» здесь было шумно и молодо. Они приходили сюда каждое воскресенье, занимая одно и то же место по негласному договору с остальными посетителями. Никто не оспаривал их право на этот угол — даже Михалыч, считавший бар своей личной территорией, признавал за молодёжью этот закуток возле окна, где свет падал особенно щедро, вырисовывая на деревянной столешнице прямоугольник солнца, изрезанный тенями рамы.

Дима Оборотов сидел, широко расставив локти, и с аппетитом уплетал яичницу из трёх яиц с беконом. Пальцы, вечно испачканные машинным маслом, сейчас блестели от жира, который он периодически вытирал о бумажную салфетку, мгновенно становившуюся прозрачной. После ночной смены в автосервисе Дима жадно набрасывался на еду, проглатывая большие куски почти не жуя.

— Здесь кетчуп есть? — спросил он, оглядываясь.

— На, держи, — Маша протянула красный пластиковый флакон, сама не отрываясь от стакана апельсинового сока, к которому едва притрагивалась губами.

После утренней пробежки она всегда пила сок маленькими глотками, растягивая удовольствие. Волосы, собранные в хвост, ещё не успели высохнуть после душа, и на футболке проступали влажные следы. Спортивный костюм обтягивал стройную фигуру, заставляя посетителей «Маяка» украдкой бросать взгляды в её сторону.

У окна сидели Коля и Света, привычно соприкасаясь плечами. Они почти не разговаривали, лишь изредка обмениваясь взглядами, в которых читалось больше, чем могли бы выразить слова. Света задумчиво водила пальцем по запотевшему стеклу стакана, рисуя невидимые узоры, а Коля следил за её рукой с таким вниманием, будто это было самое интересное зрелище на свете.

— А потом я ему говорю: «Слышь, начальник, если ты такой умный, почему у тебя кассовый аппарат с советских времён?» — громкий голос Вани перекрывал приглушённый гомон зала. — А он смотрит на меня как на идиота и отвечает: «Потому что он правильно считает». Представляете?