Опрокинутый в жизнь

Глава 7. Открытая дверь

Утренний свет просачивался сквозь тонкие шторы, расчерчивая комнату неровными светлыми полосками. Кира лежала неподвижно, боясь разбудить Петю. Его дыхание было единственным звуком в квартире, не считая далёкого шума моря за окном и редкого скрипа рассохшейся оконной рамы. Лицо юноши во сне казалось совсем юным, беззащитным, с припухшими веками и полуоткрытыми губами — и от этой беззащитности в груди Киры поднималась нежность, перемешанная с виной. Она не шевелилась, хотя затекла рука, на которой лежала.

Пётр спал на боку, подложив ладонь под щёку, как делают дети. Тёмные волосы разметались по подушке, а на виске пульсировала тонкая голубоватая жилка. Две недели назад он потерял мать — последнего близкого человека, а теперь лежал здесь, доверчиво свернувшись на её кровати, отдавшись под защиту почти незнакомой женщины. Одеяло сбилось, обнажив худое плечо с родинкой чуть ниже ключицы.

Кира осторожно коснулась волос Пети, ощущая их тяжесть и шелковистость, и сразу же комната начала терять чёткость, размываясь по краям. Запах моря и лаванды, наполнявший сегадайскую квартиру, в её памяти уступал место другому — несвежего белья, лекарств, подгоревшей манной каши. Этот запах она узнала бы из тысячи. Сквозь летние занавески перед её внутренним взором проступали другие — тёмные, плотные, петербургские, из её прошлой жизни.

В той квартире на Васильевском острове никогда не было по-настоящему светло. Отец держал окна зашторенными даже днём — говорил, Толику и Маше яркий свет режет глаза. Возможно, так оно и было, но Кире иногда казалось, что он просто не хотел, чтобы соседи могли заглянуть внутрь и увидеть, во что превратилась их семья после ухода матери. Шторы были коричневые, в мелкий рубчик, и Кира ненавидела их.

Квартира пахла манной кашей — вечной кашей, которую отец варил каждое утро, потому что Толик и Маша отказывались есть что-либо другое на завтрак. А ещё пахло горьковатыми лекарствами — запахом, который, казалось, впитался в обои, в мебель, в воздух. Иногда Кире казалось, что этот запах пристал к ней самой, въелся в кожу, в волосы, и окружающие морщатся, когда она проходит мимо. Потом она поняла, что они морщатся по другой причине — из-за её залатанной формы и стоптанных ботинок.

Отец научился жить с этим — с двумя детьми с синдромом Дауна и искалеченной ногой после производственной травмы. Каждый день одно и то же: подъём в шесть, завтрак в половине седьмого, лекарства, прогулка во дворе, если погода позволяла, процедуры, упражнения. Режим держал его на плаву. Он терпел и не жаловался, и даже когда жена ушла — «не выдержала», как он сказал тогда десятилетней Кире, — только сжал зубы крепче и продолжал делать то, что делал.

Сколько ему было, когда всё случилось? Сорок восемь? Сорок девять? Не старый ещё, но уже с седыми волосами и глубокими морщинами на лице — особенно между бровей, две вертикальные борозды. Его руки — большие, шершавые, с въевшейся в кожу грязью, которую не отмыть никаким мылом, — умели быть нежными, когда заплетали Маше косички или вытирали Толику подбородок после еды. В детстве Кира любила смотреть на эти руки, а повзрослев — стала их избегать. Сама не понимала почему.

Когда Кире исполнилось шестнадцать, отец нашёл для неё комнату у дальней родственницы на другом конце города. «Тебе нужно выспаться перед экзаменами», — сказал он тогда, но оба знали настоящую причину: Маша начала кричать по ночам. Внезапно, без видимой причины, она садилась на кровати и издавала пронзительный вой, который не прекращался, пока отец не укачивал её, как младенца. Иногда это длилось час, иногда два. Эти крики преследовали Киру даже в новой комнате, за десятки километров от дома — она просыпалась в холодном поту, уверенная, что слышит их.

Кира приезжала домой каждые выходные — привозила продукты, помогала с уборкой, стирала, гладила, готовила на неделю вперёд. Иногда задерживалась на ночь, особенно если Маша была в своей «спокойной фазе». Неписаный договор между дочерью и отцом: она получала возможность жить нормальной жизнью подростка, а взамен делала всё, что могла. Ходила на свидания, готовилась к экзаменам, спала до полудня по воскресеньям.

Восемнадцатилетие Киры совпало с поступлением в университет. В тот день отец впервые за много лет позволил себе выпить — две рюмки водки, от которых его щёки покраснели, а глаза странно заблестели. «Ты — моё спасение», — сказал он тогда, и Кира не поняла, что он имел в виду. Думала, говорит о её будущей зарплате, о том, что она сможет больше помогать семье. Он говорил о другом. Она поняла это только потом.

Записка лежала на кухонном столе — аккуратно сложенный вчетверо тетрадный лист, исписанный знакомым угловатым почерком: «Кирочка, прости. Я больше не могу. Позаботься о Толике. Маша пойдёт со мной, ей будет лучше там. Я всегда тебя любил».

Дверь в комнату Маши и Толика была приоткрыта — совсем чуть-чуть. Кира толкнула её — сначала осторожно, кончиками пальцев, потом сильнее, всей ладонью. Дверь подалась со скрипом, и Кира увидела то, что навсегда впечаталось в память.

Маша висела на люстре — нелепой старой люстре с тремя плафонами, купленной ещё до рождения сестры. Ноги девочки — в белых носочках с розовой оборкой — не доставали до пола каких-то десять сантиметров. Один носок сполз к щиколотке. Рядом, подтянувшись на перекладине шведской стенки, которую отец установил для упражнений, висел он сам. Лицо его было спокойным, а Маша выглядела испуганной — даже в смерти глаза сохранили выражение непонимания. Она не знала, что происходит. Не знала до конца.

Толик сидел на кровати, раскачиваясь взад-вперёд и монотонно повторяя: «Папа спит. Маша спит. Папа спит. Маша спит». Когда Кира вошла, он поднял голову и улыбнулся ей своей особенной улыбкой. «Кирочка пришла», — сказал он с облегчением. Может быть, ждал её часами. Может быть, всю ночь.

После был ад — полиция, вопросы, оформление документов, похороны, которые она едва помнила: только размытое пятно кладбища, запах влажной земли и чужие соболезнования. Кто-то жал ей руку, кто-то обнимал, похлопывая по спине, кто-то что-то говорил. Соседка, присматривавшая за Толиком, отвела Киру в сторону и сказала то, что говорили все: «Девочка, тебе восемнадцать. Ты не можешь взять на себя такую ответственность. Отдай его в интернат».

Но Кира не могла — не после записки, не после обещания отцу. Две могилы на Волковском кладбище, два венка, которые она меняла каждый месяц: зимой — искусственные, летом — живые.