Опрокинутый в жизнь

Глава 5. Ольга

Ольга сняла белый халат движением, отточенным за три года в неврологическом отделении, — не медленно, но и не торопясь. День закончился, и теперь ткань, пахнущая антисептиком и чужими болезнями, аккуратно висела на плечиках в шкафчике, уступив место обычной одежде из обычной жизни, в которой медсестра Никитина была просто девушкой двадцати трёх лет с гудящими от усталости ногами и планами пойти завтра в кино.

Спина ныла в районе поясницы — двенадцать часов на ногах давали о себе знать, и тело давно привыкло к этой боли, как привыкают к хронически ноющему зубу, и это становится фоном, а не событием.

Ольга потянулась — позвонки отозвались глухим щелчком, в маленьком зеркале, прикреплённом скотчем к внутренней стороне дверцы, отразилось усталое лицо с тёмными кругами под серыми глазами. Она закрыла шкафчик. День прошёл не зря, и это грело.

Сегодня выписали Антонину Петровну, восстановившуюся после инсульта настолько, что она уже могла сама держать ложку и внятно произносить простые фразы. А ещё — Мишу, шестнадцатилетнего подростка, поступившего с сотрясением мозга после падения с велосипеда — парень уходил на своих ногах, хотя ещё неделю назад его тошнило от малейшего движения головой. Двенадцатичасовые смены, бесконечные капельницы, уколы, смена постельного белья, борьба с пролежнями и обезвоживанием — всё это обретало смысл, когда при выписке глаза людей благодарно смотрели на Ольгу.

Медсестра посмотрела на часы — без пятнадцати одиннадцать, автобус на остановке у парка будет через двадцать минут — если повезёт, успеет. Она привычным движением проверила содержимое сумки: кошелёк, ключи, телефон с севшей за день батареей, книга в потрёпанной обложке.

В ординаторской витал аромат растворимого кофе и вчерашних конфет — последних из коробки, которую принесла жена выписавшегося накануне пациента с грыжей межпозвоночного диска. Ольга подошла к столу, где лежал раскрытый журнал учёта рабочего времени, взяла ручку — пальцы чуть подрагивали — и поставила размашистую подпись напротив своей фамилии. «Никитина О. В., окончание смены 22:45».

— Уже уходишь? — в дверях появилась Вера Степановна, ночная медсестра, её полное лицо с добрыми морщинками вокруг глаз выражало спокойствие, какое приходит только с возрастом и опытом.

— Да, автобус скоро, — Ольга улыбнулась, лицевые мышцы сопротивлялись даже такому простому движению.

— Как второй пост? Новенький в шестой палате требовательный? — ночная дежурная уже надевала халат, готовясь к работе.

— Звонит каждые полчаса, — кивнула Ольга. — Боится всего, но лучше лишний раз подойти, чем потом проблем не оберёшься. Я на тумбочке воду оставила и таблетки на двенадцать.

Вера Степановна кивнула, уже погружаясь в рабочий режим, и Ольга почувствовала, как ответственность переходит из рук в руки — теперь можно было выдохнуть, отделение оставалось под присмотром. Вместе с белым халатом она словно снимала с себя и чужие болезни, боли, страхи.

— До завтра, — сказала Ольга, хотя завтра у неё был выходной, но такова была формула прощания, ритуал, соблюдаемый всеми.

— Иди уже, опоздаешь, — махнула рукой пожилая медсестра. — И по парку быстрее шагай, там сейчас темно.

Коридор встретил девушку тишиной, словно все звуки проходили через вату. Флуоресцентные лампы на потолке мигали — эта частота не замечается сознательно, но накапливается к концу дня головной болью. Стены, выкрашенные в светло-зелёный цвет, который кто-то когда-то счёл успокаивающим, казались в этом свете болезненно-бледными.

Ольга шла, автоматически отмечая привычные приметы: каталка у стены, ожидающая санитарку, капельница, забытая у сестринского поста, запах хлорки, смешанный с ароматом недавнего ужина и той специфической больничной примесью — болезни, антисептики и человеческая беспомощность.

Из шестой палаты доносился негромкий мужской храп — новенький всё-таки уснул, несмотря на свои страхи. Из восьмой слышался приглушённый женский плач, который будет сопровождать всю ночную смену Веры Степановны, как сопровождал и дневное дежурство. В десятой горел свет — бабушка с болезнью Паркинсона снова не могла уснуть, и Ольга на секунду задумалась, не зайти ли, но отбросила эту мысль: надо отделять работу от остальной жизни, иначе выгорание, о котором предупреждали на курсах, настигнет раньше, чем она успеет отработать пять лет.

У выхода из отделения медсестра машинально обработала руки антисептиком из настенного дозатора, жидкость холодила кожу, испаряясь и оставляя ощущение стерильной чистоты — этот жест давно стал таким же рефлексом, как дыхание.

Лифт полз между этажами с неторопливостью, которая раздражает днём, когда каждая минута на счету, но кажется естественной поздним вечером. Ольга прислонилась к холодной стене кабины и закрыла глаза, мысли уже перескакивали с работы на планы завтрашнего дня — выходного, который они с Милой собирались провести в городе. Сначала кино — какая-то новая мелодрама, подруга обожала такие фильмы и всегда плакала в конце, а Ольга никогда не признавалась, что тоже тайком смахивает слезу. Потом, может быть, кафе на набережной, где подают вафли с клубникой — единственное лакомство, которое девушка позволяла себе без угрызений совести. А вечером они будут просто сидеть на лавочке у моря и говорить обо всём на свете, как делали это с детства.

Лифт дёрнулся, останавливаясь на первом этаже, и двери с неохотой разъехались в стороны. Холл был погружён в полумрак — в целях экономии после десяти вечера оставляли включённой только часть ламп, и каблуки туфель стучали по кафельному полу, создавая гулкое эхо. Охранник, дремавший на стуле у входа, приподнял сонные веки, узнал медсестру и снова погрузился в дрёму.

Ольга толкнула массивную входную дверь, и свежий ночной воздух ударил в лицо, смывая больничные миазмы и принося вместо них аромат скошенной травы, влажной земли и едва заметный привкус моря. Она глубоко вдохнула, стянула резинку с волос, позволяя густым каштановым прядям рассыпаться по плечам, и лёгкий ветер тут же подхватил их, играя и путая.

Двор был пуст и тих, единственным звуком оставался далёкий шум редких машин с шоссе да стрекот цикад из парка. Фонари у главного входа отбрасывали жёлтые круги света на асфальт, а за их пределами начинался мрак — не абсолютный, но достаточно плотный, чтобы скрыть очертания скамеек и урн.