Опрокинутый в жизнь

С чёрно-белого снимка смотрели два лица: Кира, с короткими волосами, но моложе, и парень с чертами синдрома Дауна, похожими на Петины. Они обнимали друг друга, парень широко улыбался, а Кира смотрела на него с такой теплотой, что у Пети что-то сжалось в груди. Так на него смотрела только мать — давно, когда ещё не было Игоря и бутылки.

— Это мой брат, Толик, — негромко сказала Кира, вернувшаяся из кухни с двумя чашками. Синяя с маяком предназначалась Пете, себе хозяйка налила чай в белую с тонким золотым ободком. — Он живёт в специальном интернате в Санкт-Петербурге.

Петя аккуратно поставил фотографию на место и повернулся к Кире. В глазах было столько вопросов, но слов не находилось. Девушка поняла без слов.

— У него сложное заболевание, — сказала негромко. — Когда отец умер, я не смогла ухаживать за Толиком сама. Или решила, что не смогу.

Последнюю фразу Кира произнесла так тихо, что Петя скорее прочёл по губам, чем услышал.

— Ты скучаешь? — спросил Петя, принимая из рук Киры синюю чашку.

— Каждый день, — ответила Кира, и глаза заблестели. Петя отвёл взгляд, давая ей время овладеть собой. Он осторожно сел на край дивана, держа чашку обеими руками. От чая поднимался пар, пахло мятой и чем-то цитрусовым. Сделав первый глоток, Петя произнёс:

— Спа-си-бо, — отчётливо, по слогам.

Кира села в кресло напротив, поджав под себя ногу.

— На здоровье, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Ты всегда так старательно произносишь «спасибо»?

— Мама учила, — кивнул Петя. — Говорила, что вежливость — это когда тебя видят.

Кира слегка наклонила голову.

— Умная у тебя мама.

— Раньше была умнее, — сказал Петя с неожиданной горечью. — Раньше пела. Теперь кричит.

Он сказал это буднично, как факт. И от этой обыденности Кире стало больнее, чем от любых жалоб.

В комнате повисло молчание — но не тягостное, а спокойное. Кира не торопила разговор, давая Пете время освоиться, а себе — понять, почему привела его сюда, в своё убежище, куда не допускала никого.

— У тебя красиво, — нарушил молчание Петя. — И спокойно. Как в библиотеке, но лучше.

— Ты любишь библиотеки?

— Да. Там много историй. И запах приятный. И никто не смотрит, если читаешь медленно.

Кира кивнула. Библиотеки — одно из немногих мест, где можно существовать в своём ритме, не подстраиваясь под других.

— А море ты давно любишь? — спросила Кира, вспомнив разговор на берегу.

Лицо Пети просветлело.

— Всегда, — ответил он уверенно. — Море никогда не бывает одинаковым и всегда остаётся морем. Понимаешь?

Кира подумала, что это могло бы быть строчкой из стихотворения.

— Понимаю, — сказала она. — В этом есть что-то успокаивающее — знать, что нечто может меняться, но при этом оставаться собой.

Петя долго смотрел на Киру, словно проверяя, действительно ли она поняла.

— У тебя хорошие друзья, — сказала девушка. — Тот высокий парень на пляже…

— Сергей, — кивнул Петя. — Он защищает меня. Всегда защищал. С детства.

— От чего?

Петя задумался, подбирая слова.

— От злых. От тех, кто смеётся. От тех, кто думает, что я не понимаю, когда они говорят про меня, будто меня нет рядом.

Последняя фраза прозвучала с неожиданной ясностью. У Киры сжалось в груди. Слишком хорошо она знала это — как разговаривают с братом или о брате в его присутствии, будто тот не способен понять, о чём речь.

— Многие так делают? — спросила негромко.

— Все, — ответил Петя без обиды. — Даже мама иногда. Только море — нет.

Кира на секунду отвела взгляд. Петя смотрел ясно, без жалости к себе, без обиды — просто принимая мир таким, какой он есть.

Девушка вдруг подумала, что Петя видит и чувствует то, что другие не замечают. Может, потому что не отвлекается на всё то, чем заняты остальные.

Время пролетело незаметно. Солнце за окном начало клониться к горизонту, стены комнаты порозовели.

— Мама будет искать, — вдруг сказал Петя, словно очнувшись. Посмотрел на часы на стене — старинные, с маятником. — Я обещал скоро вернуться.

Кира кивнула. Она чувствовала и разочарование, и облегчение одновременно. Разочарование оттого, что разговор подходил к концу. Облегчение — потому что Петя будил в ней слишком многое, слишком болезненное, слишком похожее на то, от чего она уехала из Петербурга.

— Я тебя провожу, — сказала Кира, поднимаясь с кресла.

Петя аккуратно поставил пустую чашку на журнальный столик, выравнивая так, чтобы ручка смотрела точно на восток. Затем встал, расправил рубашку и посмотрел на Киру серьёзно, как дети, когда объявляют важные решения.

— Мне было славно, — сказал Петя.

Три простых слова, но в них было больше искренности, чем во всех комплиментах, которые Кира когда-либо слышала. Девушка улыбнулась:

— Мне тоже, Петя.

Они вместе прошли через комнату в прихожую. Петя обулся, тщательно застегнув липучки на кроссовках, хотя это заняло больше времени, чем обычно — волновался. Кира терпеливо ждала, не пытаясь помочь, уважая его желание справиться самому.

У двери Петя вдруг замер, вспомнив что-то важное. Сунул руку в карман брюк и достал ракушку, белую с розоватым отливом, идеальной формы, которую нашёл утром на берегу.

— Это тебе, — сказал просто, протягивая ракушку Кире.

Кира замерла, не решаясь взять подарок. Знала, что значат для Пети эти находки — каждая отмечала хороший день, была частью его личной истории.

— Петя, но это твоя сорок третья. За сегодняшний день.

— Да, — кивнул Петя. — День удачный. Ты — добрая. Я хочу, чтобы она была у тебя.

В голосе звучала такая убеждённость, что Кира не смогла отказать. Осторожно взяла ракушку, чувствуя тёплую от Петиных рук шероховатую поверхность.

— Спасибо, — сказала Кира, и на этот раз уже она старательно произнесла каждый слог.

Петя улыбнулся — широко, всем лицом, не так, как обычно. Затем кивнул, завершая какой-то внутренний разговор с собой, и вышел за дверь.

Кира смотрела в окно, как Петя идёт по улице — прямая спина, чуть неуклюжая походка, голова слегка наклонена вперёд, будто постоянно высматривает что-то интересное под ногами. На углу он обернулся и помахал рукой, каким-то образом угадав, из какого окна девушка смотрит ему вслед. Кира помахала в ответ, хотя не была уверена, что Петя видит её за стеклом.