Опрокинутый в жизнь

Глава 4. Камера и море

Кира Волкова смотрела на мир через видоискатель. Солнце жгло кожу, песок набивался в сандалии, а волны шумели так монотонно, что нервы сами собой отпускало. Сквозь объектив пляж Сегадайска выглядел иначе — не скоплением потных тел и детского визга, а набором композиций, контрастами, немыми историями. Девушка фиксировала их машинально, не задумываясь, зачем ей эти снимки и кто их когда-нибудь увидит.

«Никон» висел на шее, отгораживая фотографа от реальности. Кира поймала в кадр группу подростков, играющих в волейбол — загорелые тела на фоне синей воды. Щёлкнул затвор. Пожилая пара под выцветшим зонтиком читала одну книгу на двоих. Ещё щелчок. Молодая женщина на ярко-оранжевом полотенце прикрывала лицо от солнца журналом. Ещё кадр.

Девушке было двадцать пять лет. Короткая мальчишеская стрижка, льняная рубашка поверх купальника. Украшений почти не было — только тонкий серебряный браслет на запястье, напоминавший о ком-то, кого здесь не было. Если бы кто-нибудь фотографировал саму Киру, он увидел бы человека, который старательно делает вид, что не существует. Она держалась на границе пляжа, где песок переходит в бетон набережной, будто сама не знала, кто она — отдыхающая или наблюдатель.

В Сегадайске Кира жила несколько месяцев, но город всё ещё казался ей чужим. Продавщица в булочной на углу помнила её имя, почтальон кивал при встрече, соседка иногда просила присмотреть за котом — но прирасти не получалось. Впрочем, именно из-за этого девушка и держалась за Сегадайск — из-за готовности города не замечать, за молчаливое позволение дышать, не объясняя никому, почему каждый вдох даётся с трудом.

Пляж жил своей жизнью. Старые зонтики с выгоревшими полосами, полотенца всех мыслимых цветов, разбросанные по песку, пластиковые шезлонги с трещинами на подлокотниках, надувные матрасы, дрейфующие у берега. Кира снимала всё подряд, собирая архив чужого лета, чужого беззаботного счастья, будто хотела, накопив достаточно кадров, наконец понять, как устроена нормальная жизнь.

Семья появилась в поле зрения внезапно — мать, отец и мальчик лет пяти, вышедшие из воды и теперь идущие по кромке прибоя. Их выделяло не счастье — на пляже все делали вид, что счастливы, а что-то между ними, какая-то связь, которая не рвалась, даже когда ребёнок отбегал вперёд или отец на секунду останавливался, чтобы поднять ракушку.

Кира навела камеру. Ребёнок прыгал, разбрызгивая воду, родители держали его за руки с двух сторон, поднимая над особенно большими волнами. Щёлкнул затвор. Мать наклонилась, убирая мокрую прядь с лица мальчика, привычно, не думая. Ещё щелчок. Отец — высокий, с наметившейся лысиной — остановился и поцеловал жену в висок, как будто это ничего не стоило. Ещё кадр.

Взгляд ребёнка — доверчивый, распахнутый — застал Киру врасплох. Что-то в этих глазах… Камера опустилась, но было поздно.

Воспоминание накрыло её без предупреждения. Сначала пришёл запах антисептика — тот, что въедается в стены, простыни и кожу. Больничный запах из Санкт-Петербурга, связанный с последней встречей с братом, вдруг настиг её здесь, на солнечном берегу моря.

Тяжёлые шторы на окнах, не пропускающие свет. Тусклые лампы дневного света, от которых лица казались мертвенно-бледными. И глаза — точно такие же доверчивые, распахнутые, как у того мальчика на пляже, только на лице с мягкими чертами человека с синдромом Дауна. Глаза Толика, которого Кира оставила там, за закрытой дверью интерната.

— Кирочка, ты придёшь завтра? — голос звучал так ясно, точно это было вчера, а не пять лет назад.

— Конечно, приду, — соврала она.

Дверь закрылась с глухим звуком, отрезая от брата. Кира пошла по длинному коридору, вжав голову в плечи и ускоряя шаг, но всё равно слышала, как Толик зовёт её по имени, и голос становился тише с каждым шагом, пока не растворился в стерильной тишине.

Девушка моргнула — и прошлое отпустило. Она снова стояла на пляже Сегадайска, чувствуя под ногами горячий песок, слыша крики чаек и плеск волн. Кадр с семьёй был уже упущен — они ушли дальше по берегу, превратившись в точки на фоне воды. Их место заняли другие — загорелые дочерна местные подростки с мячом, группа пенсионеров в панамках, женщина, кричащая на ребёнка за упущенное в песок мороженое.

Пальцы крепче сжали камеру. Фотография — способ смотреть на жизнь, не принадлежа ей. Способ делать вид, что снимаешь чужое существование ради искусства, а не потому, что своё рассыпалось — и непонятно, как собрать.

В Санкт-Петербурге Кира работала в фотостудии, снимала свадьбы, корпоративы, детские праздники. Ремесло, которое можно делать без души — только глазами и руками. Каждую минуту этой работы она ненавидела, но продолжала, потому что нужны были деньги на интернат для брата. А потом сломалась. Не смогла в очередной раз открыть дверь и увидеть глаза Толика, полные надежды. Забрала трудовую книжку, сняла все деньги со счёта и купила билет в никуда.

Сегадайск оказался этим «никуда» — маленький приморский городок на краю карты, где никто не спрашивал, откуда она и почему переехала в разгар сезона, купив небольшую квартиру с видом на море. Здесь Кира продолжала фотографировать, но уже не за деньги, а будто выполняя ритуал — определённое число кадров в день, определённые сюжеты, определённый порядок обработки.

Девушка подняла «Никон» снова, ловя горизонт — чёткую линию между синим и голубым, между водой и небом. В такие моменты становилось легче — когда изображение в видоискателе сводилось к простым формам, ясным линиям, понятным композициям. Ничего лишнего. Ничего, что обязывало бы.

Кира повернула объектив в сторону одинокой фигуры у кромки воды. Мужской силуэт на фоне прибоя — ещё один кадр в коллекцию человеческого одиночества. Мозг фотографа уже выстраивал композицию: небольшая фигура, море, линия горизонта пополам — верх и низ, небо и вода. Только когда палец почти нажал на спуск, незнакомец обернулся, и лицо, попавшее в фокус, заставило руку замереть.

Первое, что Кира заметила — глаза. Широко расставленные, с лёгкой раскосостью, смотрящие с открытостью, какой не бывает у взрослых. Затем — черты лица: приплюснутый нос, полные губы, слегка увеличенный язык, виднеющийся между приоткрытыми губами. И всё вместе — выражение такой беззащитности, что перехватило дыхание.

Камера опустилась. Ноги ослабли, в груди стало тяжело. Кира узнала этот взгляд — такой же, как у брата, с тем же доверчивым ожиданием, с той же незащищённостью перед миром, который слишком часто бывает жесток к тем, кто не похож на других.