Опрокинутый в жизнь

После этого заказали ещё. Сначала небольшие рассказы в картинках — на четыре, шесть, восемь страниц. Потом целые серии — про мальчика и ракушки, про мужчину и женщину, про город у моря, где каждый дом имеет свою историю, а каждый житель — своё место в общем пазле. Петя работал каждый день, иногда по часу, иногда до глубокой ночи, пока глаза не слипались от усталости. Он рисовал мир таким, каким видел — с трещинами на стенах и грязью на ступеньках, но и с тем, что прячется за этим, если смотреть достаточно пристально. Рисовал людей — не красивыми, не правильными, а такими, какие они есть, с кривыми улыбками и тяжёлыми руками. А Кира сидела рядом, пила чай из его синей чашки с маяком и смотрела, как на белом листе появляется их общая история — страница за страницей, день за днём.

В тот день Кира встала раньше обычного, ещё до рассвета, когда небо над морем было ещё густо-синим, а звёзды не успели погаснуть. Светлое платье, купленное за неделю до этого в единственном магазине готовой одежды в Сегадайске, лежало на стуле в спальне — аккуратно разложенное, с подвёрнутыми рукавами, чтобы не помялись. Кира стояла у окна и ждала, пока край неба над водой начнёт розоветь — так она делала всегда, когда не могла уснуть и не хотела будить Петю. Многое зависело от того, какой будет погода. Но главное не зависело ни от чего — Петя спал в соседней комнате, блокнот с незаконченным рисунком лежал на столе, а на кухне стояла синяя чашка с маяком, вымытая с вечера и перевёрнутая вверх дном на полотенце.

Петя завтракал на кухне — не спеша, аккуратно, как делал всё в последнее время. Овсяная каша на тарелке остывала, но он не торопился. Чай стоял слева от тарелки, недопитый — ещё два глотка, но он отставил чашку, когда увидел Киру в дверях. Она стояла, опершись о косяк, в старой футболке, которая когда-то была белой, а теперь стала цвета неба перед дождём, и в растянутых спортивных штанах с выцветшей резинкой. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, лицо без макияжа казалось моложе, почти детским.

— Готов? — спросила она, не заходя в кухню.

Петя кивнул, отодвигая тарелку.

— Давай, — сказал он. Голос был спокойный, обычный, будто они собирались на пляж.

Сегадайский ЗАГС стоял на окраине города, в стороне от набережной и центральных улиц, в месте, которое раньше было площадью, а теперь представляло собой нечто среднее между пустырём и парковкой. Небольшое здание из серого кирпича с облупившейся краской на фасаде и скрипучей дверью на ржавых петлях. Окна на первом этаже были зарешёчены — на всякий случай, хотя в Сегадайске не воровали даже мобильники. У входа росла старая липа, ствол которой был обвит диким виноградом, а под ней стояла скамейка, сколоченная из неровных досок и покрашенная в зелёный цвет, отличный от стандартной больничной палитры всего на пару оттенков.

Кира вышла из машины первой. Платье — светлое, почти бежевое, с короткими рукавами и V-образным вырезом. Босоножки на низком каблуке позволяли ей твёрдо стоять на земле. Волосы были распущены — без ухищрений, сняла резинку, и по плечам рассыпались тёмные пряди, слегка вьющиеся от морской влаги, которую не могла высушить даже августовская жара.

Петя вышел следом. Белая рубашка, купленная специально для этого дня, сидела на нём правильно — свободно в плечах, по размеру в груди, рукава чуть коротковаты. Все пуговицы застёгнуты ровно, до последней, воротник выглажен так, что не мялся даже при повороте головы. Брюки — не новые, но чистые, чёрные, подходящие по цвету к рубашке. Петя потрогал манжету, проверил, что она не задралась, и посмотрел на Киру — коротко, как проверяют, на месте ли.

Полина — единственный свидетель — стояла рядом, держа в руках небольшой букет полевых цветов. Ромашки, васильки и что-то розовое, похожее на колокольчики, перевязаны белой лентой. Очевидно, куплены на рынке второпях — некоторые стебли сломаны, лепестки примяты, будто цветы уже успели пережить маленькую катастрофу по дороге. Полина была в строгом костюме — чёрная юбка-карандаш и белая блузка с высоким воротником. Лицо сохраняло ровное, официальное выражение, но нижняя губа то и дело поджималась, и она покусывала её изнутри.

— Вы готовы? — спросила она, глядя на них.

Кира кивнула, не оборачиваясь — глаза её были прикованы к Петиному лицу. Он улыбался — широко, всем лицом, так, как улыбаются только дети и люди, которые умеют улыбаться от души.

— Да, — ответили они оба, почти хором.

ЗАГС встретил их прохладой и тишиной. Приёмная — маленькая, заставленная старыми стульями с продавленными сиденьями и обшарпанным столом для документов — была пуста. Ни очереди, ни родственников с фотоаппаратами. Только женщина за конторкой с лицом, которое, казалось, давно перестало удивляться чему бы то ни было, подняла на них глаза, увидела Полину и кивнула куда-то в сторону коридора.

— Ждёт, — сказала она и вернулась к бумагам.

Коридор оказался коротким и тёмным, с потрескавшимся линолеумом на полу и желтоватыми пятнами на потолке. В дальнем конце виднелась дверь с табличкой «Бракосочетание». Она была прикрыта не до конца, и из-за неё доносился приглушённый разговор. Кира шла первой — быстро, не оглядываясь, и Петя видел, как напряглась её шея и как она один раз дёрнула плечом, будто отгоняя какие-то мысли. Полина следовала за ними, прижимая букет к груди обеими руками, как школьница — стопку тетрадей.

Из окна в конце коридора было видно море — тёмное, с полосами пены у берега. Чайки скользили над водой, их крики доносились сквозь открытую форточку, смешиваясь с тиканьем часов на стене. В коридоре пахло старой бумагой, пылью и — откуда-то снизу, от форточки — морем, водорослями, мокрым песком.

Петя остановился на секунду, глядя в окно. Потом потянулся к карману брюк, вынул что-то маленькое, блеснувшее на мгновение в луче света из окна, и сжал в кулаке.

Кира заметила это движение, но ничего не сказала. Взяла его за руку — левую, ближнюю к ней — и они пошли дальше молча, Петя чувствовал её пульс в подушечке большого пальца, быстрый, частый, не совпадающий с его собственным.

— Пошли, — прошептала она, и они двинулись дальше по коридору, к приоткрытой двери с табличкой.