Страница 277 из 338
, 1910) [7]. Если Веблен показал дифференцирующую (то есть разделяющую людей) функцию питания, то Зиммель раскрывает социализирующую функцию питания. Он пишет, что «социологическая структура трапезы» связывает индивидуальное и «сугубо эгоистическое действие» с «привычкой к общественности». Совместные еда и питье порождают огромную социализирующую силу: люди начинают чувствовать себя в безопасности, расположенными друг к другу, поскольку при разности их интересов они все же находятся в одном поле удовлетворения этой всеобщей потребности в питании. Трапеза в древности как форма общности может означать братские отношения – «равный доступ к столу Бога», создавая примитивные представления об «общности тела и крови», где каждому предлагается не просто пища, а «целое в его нераздельности».
Для Зиммеля, как последователя «формальной социологии» (где в кантианской традиции все время противопоставляются форма и содержание), центральной является социальная форма – организация процесса потребления еды. Социальная функция питания приводит к временной регулярности трапезы: едят не тогда, когда настигнет голод, а когда в предписанный час собирается социальная группа. Это первое преодоление примитивного натурализма еды. Второе – это иерархия трапезы, то есть установленные обществом последовательность и очередность подачи блюд и, соответственно, питания; и, наконец, третье – это регулирование застольных манер (о которых позже и лучше расскажет Норберт Элиас в работе «О процессе цивилизации» [8]). Технические приемы еды, например, столовые приборы, и застольные беседы создают необходимое дистанцирование между едой и потребностью, сам процесс питания становится социально закрепленной практикой. Нож и вилка выступают посредником между индивидом и его пищей, они как бы разъединяют однопорядковую телесность человека и материальность пищи. Похожую функцию выполняет и тарелка. Она задает границы индивидуального пространства еды для каждого участника трапезы, но одновременно и социализирует всех участников – ведь все тарелки за столом должны быть одинаковыми.
И еще на один важный аспект обращает внимание Зиммель: еда и питание представляют эстетическую стилизацию, то есть не только удовлетворение материальной потребности, но и потребности в незаметной красоте и удовольствии. Ловко справляясь со столовыми приборами, человек проникается свободой – он более не связан своей натуралистичностью и животной потребностью, он господин сам себе и в этом преодолении своей природы абсолютно свободен. Всем этим преодолевается натуралистический индивидуализм в еде, и его место занимает утонченный процесс культурной и социальной детерминации трапезы.
Но что происходит, если еды нет? Этот вопрос рассматривает наш соотечественник, социолог Питирим Сорокин, в своей работе «Голод как фактор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь» (1922). Если Зиммель представлял формальную социологию (к тому времени, когда он писал «Социологию трапезы», его методологические позиции сместились от чистого позитивизма к понимающей социологии), то Сорокин в 1920-е годы еще представлял собой позитивистскую социологию, даже бихевиористского направления. Поэтому, исследуя то, что непосредственно касается социологии питания, Сорокин начинает с анализа биологической важности питания.
Голод – это абсолютный дефицит питания, он разрушительно воздействует на человека и общество, но важно и другое соотношение «голод-аппетит» – относительный дефицит или избыток питания. Сорокин подчеркивает исключительную важность питания в развитии человека: особенно значимо питание ребенка в течение первых лет жизни и питание матери во время беременности и кормления, последующий рост, вес, строение организма зависят от питания. Питание – основная функция организма, она сильнее, чем все другие функции, Сорокин говорит об особенном инстинкте питания. В период голода даже болевые или половые рефлексы оказываются подавленными, люди в состоянии думать только о еде.
Сильный голод ведет к подавлению социальных норм. Например, случаи каннибализма Сорокин связывает с голодом, описывая данные антропологов. Впрочем, современные исследования подчеркивают ритуальный характер каннибализма в более сложных обществах. Эндогенный каннибализм, например поедание умерших родственников, означает дань уважения им; экзогенный каннибализм – поедание своих врагов – связан с ритуалом уничтожения их силы. Хотя можно согласиться, что обычный каннибализм, который описывает Сорокин на множестве примеров, был широко распространен во все времена человеческой истории.
Сорокин отмечает, что чем больше препятствий на пути к пище, тем более времени затрачивает человек и общество на производство продуктов питания. Он указывает, что примитивные народы почти всю свою жизнь подчиняют добыче пропитания, в отличие от современных людей (ошибочность этого мнения потом докажут экономические антропологи, в частности Маршал Салинз в работе «Экономика каменного века» [9]). Сорокин, совершенно в духе своего времени, связывает питание с общественным характером, он убежден, что народы, питающиеся мясной пищей, более агрессивны или деятельны; даже «покорность» (пассивность) русских в сравнении с англосаксонской цивилизацией он связывает с преобладающим в России растительным питанием. Действительно верным вышло у Сорокина исследование питания социальных классов: он показывает, что бедные большую часть своего дохода тратят на питание, а с ростом доходов процент затрат на питание уменьшается. Он ссылается на те эмпирические работы, которые сразу после революции 1917 года проводил Российский пищевой научно-технический институт [10]. Нормальное питание связано с обычными функциями общественного организма, и как только питание становится дефицитным, общественные нормы нарушаются – наблюдается рост преступности, нарушение прав собственности, войны, социальные волнения и революции [11]. Сорокин в этой работе также пытается на исторических примерах опровергнуть господствующее в социологии (в частности у М. М. Ковалевского) утверждение о том, что социальные волнения и революции приходятся на период относительного экономического подъема. И вот его вывод: фактор голода лежит и в основе всех социальных потрясений (в том числе и революции 1917 года в России), что впоследствии ведет к усилению роли государства («этатизм» в определении Сорокина) и централизованному распределению экономических благ.