Страница 253 из 338
А вот как Аристотель говорит о социологии питания в «Политике»: «Так как существует много родов пищи, то многоразличен и образ жизни и животных, и людей; без пищи жить нельзя, почему разнообразные виды питания повлекли за собой и разнообразный образ жизни животных. Одни из животных живут стадно, другие разбросанно, смотря по тому, какой образ жизни оказывается более пригодным для добывания пищи, так как одни из животных плотоядные, другие травоядные, третьи всеядные… То же самое и среди людей. Образ их жизни бывает весьма различным. Наиболее ленивые из них ведут образ жизни кочевников, которые питаются, не прилагая ни труда, ни заботы, мясом домашних животных, так как кочевникам приходится в поисках пастбищ для своих стад постоянно переменять место своего кочевья, то они поневоле и сами следуют за своими стадами; они как бы возделывают живую пашню. Другие люди живут охотой, разные – различными видами охоты; например, для одних охотой является грабеж, для других, обитающих у озер, болот, рек или морей, обильных рыбой, охотой служит рыбная ловля, третьи охотятся на птицу или диких зверей. Все же огромное большинство людей живет благодаря земледелию и культурным растениям… Люди ведут такой образ жизни, какой их заставляет вести нужда… растения существуют ради живых существ, а животные – ради человека; домашние животные служат человеку как для потребностей домашнего обихода, так и для пищи, а из диких животных если не все, то большая часть – для пищи и для других надобностей, чтобы получать от них одежду и другие необходимые предметы. Если верно то, что природа ничего не создает в незаконченном виде и напрасно, то следует признать, что она создает все вышеупомянутое ради людей» [4]. Абсолютно антропоцентричное утверждение: все создано для людей и все является пищей. Мы с нашей приверженностью эволюционизму скорее рассматривали бы сначала способы производства, а в их рамках – присущую им пищу. У Аристотеля логика другая: люди сродни животным, они в своей социальной организации приспосабливаются к источникам пищи (а не производят ее); чем больше видов пищи, тем больше видов социальной организации людей. Тут и «ленивые кочевники»; тут охотники (до грабежей) и рыболовы; но цивилизованные, культурные люди (культура здесь понимается как культивация, обработка земли) все же живут земледелием.
Интересны представления Аристотеля о вкусе. Орган вкуса – язык, и вполне в духе современной теории вкуса Аристотель говорит о его функциональном назначении – разделять пригодное и непригодное для еды: «Вкус необходимо есть некоторого рода осязание, потому что он есть ощущение осязаемого и пригодного для питания… Виды вкусовых свойств – это, во-первых, простые противоположности – сладкого и горького: во-вторых, примыкающие к ним: к сладкому – жирное, к горькому – соленое; в-третьих, промежуточные между ними – едкое и терпкое, вяжущее и острое» [5]. (О метафизике пищи Аристотеля см. [6].)
Римские стоики во многом вновь возвращаются к вопросам этики питания. Они продолжают, вслед за Платоном, осуждать неумеренность и роскошь в еде (что в римском обществе стало законом). Сенека считает питание слишком человеческим делом, и задача – преодолеть эту зависимость, «подняться выше человеческого». Он пишет в «Нравственных письмах к Луцилию»: «Бедность, сообразная закону природы, – большое богатство. Знаешь ты, какие границы ставит нам этот закон природы? Не терпеть ни жажды, ни голода, ни холода. То, чего требует природа, доступно и достижимо, потеем мы лишь ради избытка… Желудок не слушает наставлений: он просит и требует своего, – и все же не такой уж он докучливый заимодавец, ибо довольствуется малым, если ты дашь ему, сколько должен, а не сколько можешь» [7]. Если человек объедается, то заболевает не только его тело, но и душа. Она становится ненасытной, жадность и стремление к излишествам никогда не дадут установить предел потреблению. Все лучшая пища будет все менее насыщать человека. Подчиняясь желанию гастрономических удовольствий, человек опускается ниже животного уровня; он теряет самую важную моральную способность – способность самоконтроля. Поэтому питание – моральное действие, именно в нем заключается ежедневная возможность контролировать и сдерживать свои желания.
Cibus tamen ad virtutem non pertinet
– «Пища не имеет ничего общего с добродетелью», заключает Сенека [8].
Сенека покончил жизнь самоубийством вследствие разногласий с императором Нероном. Но был человек в то время, который покончил с собой из-за еды, – Марк Габий Апиций, которого Сенека называет «профессором гастрономии». Истратив 100 миллионов сестерциев на свою кухню и великолепные банкеты, он вдруг понял, что у него осталось только 10 миллионов. На это можно жить лишь впроголодь, решил Апиций – и принял яд. Так трактует события Сенека [9], но были и другие точки зрения. Говорят, когда Апиций понял, что ничего более высокого в гастрономии он уже не сделает, тогда и покончил с собой. Вот судьба настоящего гастронома. И оказалось, что значение Апиция в чем-то не меньше значения Сенеки: Апиций оставил кулинарную книгу
De re coquinaria
(III–V века н. э.), открывающую нам вершины гастрономии римского мира. Эта книга получила мировую славу и множество переизданий [10]. Где еще можно посмотреть, как готовить фламинго («птицу лучше варить в перьях», – советует автор) или трюфели («Очисти трюфели, отвари, посыпав солью, насади на шпажки. Обжарь. Налей в кастрюльку масло, подливу, выпаренное вино, добавь мед и перец. Когда закипит, добавь крахмал для густоты. Вынь шпажки и подавай».
De re coquinaria
, 316). Но вот никакой философии еды у Апиция нет абсолютно. Как нет ее и в сочинениях римских знатоков сельского хозяйства: Варрона, Катона и Колумеллы. Там много о том, как сеять и жать; как кормить скот; какое молоко полезнее – овечье или коровье. Но ничего о питании людей [11].
Плиний Старший в своей
Naturalis Historia